Астарта. Откровение. Книга 4

Мом нервы натянулись до предела, готовые лопнуть, как перегретые струны лютни.

— Серьезно? — мой голос прозвучал низким, опасным шепотом. — Определитесь уже — что вы хотите. Выдохните. Я не ведьма на вашем средневековом судилище и, на минуточку, не в XI веке живем! Алтарь дал добро. Оракул отправился в отставку. А теперь разрешите мне, черт возьми, наконец обнять сына и пережить этот кошмар без вашей... душевной компании.

Артамонов резко взметнул руку — жест, рубанувший воздух, как клинок:

— Это был не допрос, дорогая. — Его губы искривились во что-то между улыбкой и оскалом. — Прости, если мы напомнили тебе... охранников в аэропорту после двенадцатичасового рейса.

Его взгляд-скальпель скользнул по Кащеям. Те поникли, будто после десятичасового допроса у инквизитора. Интересно... Он все видел? И если да — как вообще допустил этот балаган?

— Не стану вас задерживать, — Артамонов поднялся со скрипом древних шестерен, будто механизм, приводимый в движение против воли. — Но настаиваю на личной беседе. Без... зрителей. Жду вас завтра. С сыном. Приглашаю... в свой дом.

Последние слова прозвучали мягко. Слишком мягко.

Я ответила едва заметным кивком и уже разворачивалась к выходу, когда раздался голос Ясного:

— Я провожу ее. — Он встал рядом, и в его ухмылке читалось: «Ну что, феечка, потанцуем?»

Тяжелое молчание нависло между нами, словно зловещий саван, сотканный из предчувствия урагана. Время будто застыло в нерешительности, боясь нарушить хрупкое равновесие на этом зыбком мосту, соединяющем прошлое и будущее. Стук наших шагов по мраморному полу отдавался гулким эхом, словно отсчитывал последние секунды до неминуемого взрыва.

Я не выдержала этой пытки и резко разорвала вязкую тишину:

— Кащеи из сообщества Туле… — мой голос прозвучал резко, словно скрежет стекла по металлу. — Мне нужны ответы. Как всегда.

— Знаю, — выдохнул он, и его голос звучал, как скрип старых страниц. — Кащеи... не опасны. Я не мог говорить с ними открыто — они бы разорвали меня за нарушение тайны Совета. Но сегодня ты... хорошо их проучила.

В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость, но тут же погасло.

— Для Совета они — живые библиотеки. Помнят запретные гримуары, фундаментальные законы бытия, знают уязвимости в коде реальности... владеют языком Творения, — тем самым, на котором говорит Оракул...

Ясный вдруг вздрогнул, словно его пронзили клинком прямо в сердце.

— Какая сила сейчас бушует в тебе? — прошептал он почти надломленно. В его голосе дрожала обреченность, будто вот-вот оборвется тонкая нить. — И почему ты скрыла от меня то, что узнала?.. Возможно, тогда бы… Если бы я только знал… если бы догадывался…

— Доверия в этом мире не существует.

— Ты права, — прохрипел он, и в этих словах звучала капитуляция. — Я ослеп. Но теперь... теперь я вижу. И боюсь того, что вижу.

Ледяные пальцы страха сдавили мне горло. В его глазах читалось то, чего он не решался произнести вслух: «Ты стала тем, против чего мы всегда боролись».

— Серьезно? Меня одобрили… и крыльев черных больше нет, — медленно хлопая ресницами, я едва сдержала рвущийся наружу гнев: казалось, он вот-вот разорвет грудь ослепительной лавиной. — Опять упреки? Снова вопросы вместо ответов? Где же правда, которую вы так искусно хоронили все эти годы?

Его лицо исказилось. Боль — застарелая и невыносимая — проступила сквозь черты, словно ожог, проступающий сквозь дрожащие морщины памяти.

— Не все истины можно облечь в слова, — прошептал он одними губами, и в его глазах вспыхнул холодный отблеск древности — опасной и беспощадной. — Некоторые знания, как яд: они убивают не сразу. Медленно. Неотвратимо.

— Я не прошу утешительных сказок! — сорвавшись на крик, я ударила кулаком в каменную стену. Эхо разлетелось по опустевшему коридору, разметав мои слова, словно осколки. — Я требую правды! Здесь и сейчас!

Он застыл, обратившись в безмолвную статую — изломанную, как разбитая чаша. Его взгляд пронзил меня насквозь — холодный и бесконечно уставший. И вдруг в нем не осталось ничего, кроме страха и горечи. Не наставник — сломленный человек, потерявший все.

— Тогда так, — мои губы одеревенели, стянувшись в ледяную линию. — Без правды нет доверия. Без доверия — нет союза. Все кончено.

Он моргнул — коротко, как треснувшее зеркало. Почти незаметный кивок — и в этом движении отразилась вся боль мира, вся тяжесть прожитой жизни.

— Через час, — едва слышно бросила я. — Решайте, что для вас дороже: власть или правда. Если выберете — приходите. Они… — я кивнула в сторону своей комнаты, — заслуживают знать не меньше меня.

У самой двери он вдруг рванулся ко мне, схватил мою ладонь и прижал к своему израненному сердцу, словно хотел вернуть себе хоть крупицу тепла. Его мысленный голос был стоном, отчаянным криком человека, утопающего в собственных грехах:

— Прости… Прости меня, если сможешь. Я все разрушил. Все, к чему прикасался. Я — не отец, я — проклятие.

Не дав мне опомниться, он вырвался из моих пальцев и растворился в сгущающейся за спиной тьме. Я застыла с протянутой, коченеющей ладонью. Лишь когда леденящая пустота стала невыносимой, я еле-еле добралась до кровати и обрушилась на нее всем телом.

И тогда наружу вырвался не плач — звериный вой. Вой, копившийся годами, вопль навсегда искалеченного, одинокого, преданного ребенка.

Придя в себя, я молча бродила по комнате в томительном ожидании самого важного человека в своей жизни. Опустившись в кресло, я судорожно сжимала и разжимала пальцами подлокотники. Каждая секунда ожидания звенела в ушах, как натянутая струна, грозящая вот-вот лопнуть. Дима с Клавдией должны были вот-вот вернуться. Всем остальным я уже сообщила о решении Совета, и мы собирались в моей комнате, чтобы обсудить последние события.

Тихий стук в дверь заставил сердце замереть, а затем сорваться в бешеный галоп.

Губы безмолвно сложились в вопросе. Горячие слезы, прорвав плотину, хлынули по щекам. Я вскочила и, спотыкаясь о собственные ноги, бросилась к двери.

Он стоял на пороге. Его глаза — такие же, как у меня, — смотрели с бездонной нежностью. Нет, я не окаменела — я рухнула в эти объятия, как в спасительную пучину.

— Пришли... — выдохнула я, зарывшись лицом в его плечо. Его руки сжали меня так крепко, словно боялись, что я рассыплюсь.

В этот момент не существовало никого — только теплая, живая реальность его присутствия. Я не одна. Я не одна…

— Спасибо, — прошептала я, увлекая его в комнату. Голос дрожал, словно осенний лист на ветру; я боялась спугнуть это мгновение, нарушить хрупкий баланс тишины.

Десять минут спустя дверь распахнулась с грохотом, впуская Клавдию — словно ураган. Но ее ярость опередил Дима, мой сын: он бросился ко мне, а затем, к всеобщему удивлению, обвился вокруг Ясного, будто вокруг родного. Взгляд Клавдии прожигал Ясного насквозь, испепеляя все вокруг.

— Что он здесь делает? — прорычала она сквозь зубы, сжимая кулаки до побелевших костяшек.

Я коснулась ее руки, пытаясь унять бушующее пламя:

— Каждый заслуживает быть услышанным, — прошептала я, кивнув на Диму, который уже увлеченно раскладывал с Ясным карточный пасьянс. — Ты ведь не чувствуешь от него угрозы?

— Нет, — выдохнула Клавдия, медленно разжимая пальцы. — Именно поэтому я еще не пустила его в расход. Но если он только дернется...

— Тсс, — я улыбнулась, поглаживая ее напряженную спину.

Вскоре в комнату стали стекаться остальные. Напряжение сгустилось, повиснув в воздухе плотной пеленой. Десятки взглядов, полных недоверия и тревоги, приклеились к Ясному, но никто не решался нарушить тишину первым. Все понимали: сейчас мы услышим правду, какой бы горькой она ни была.

Ясный медленно поднялся, и его тень, скользнув по стене, словно ожила, превратившись в зловещий силуэт.

— Садитесь, — тихо произнес он. — Это будет долгий рассказ. И он изменит все, что вы знали.

Последние лучи заката поймали его профиль, и я впервые заметила, как много морщин прибавилось вокруг его глаз.

Как давно я не смотрела на него по-настоящему?

Тишина в комнате стала абсолютной. Даже дыхание замерло.

— Начну с самого начала, — произнес Ясный, и в его голосе зазвучала древняя, как само мироздание, печаль.

— С того момента, когда ты сломалась, — его голос потрескивал, словно старый пергамент. — Когда перестала быть собой и отреклась от всех. Ты не выдержала натиска новых верований… и тогда встретила Астарота.

Он сделал паузу; глаза его потемнели, будто вбирая в себя тьму тех времен.

— Это была самая кровавая страница в истории Лура́писа. Ты, Дина, вместе с ним объявила войну Богам. Ваша армия росла, как чума, ваши стратегии были изощреннее змеиных. Вы переманили на свою сторону половину Пантеона, захватили целые миры и наполнили их демонами и чудовищами.

Я непроизвольно подняла руку к шее — к кулону, который вдруг стал ледяным.

— Ты — их прародительница. Вот почему некоторые узнавали тебя и падали ниц. Твоя мать… — его голос дрогнул, — она рыдала на каждом Совете Богов, умоляя дать тебе еще один шанс.

Он резко повернулся и посмотрел на меня грозно:

— Перед тем как Боги призвали подкрепление с Земли, мы договорились с ними о сделке. Они согласились не уничтожать тебя… но при одном условии.

Тишина стала давящей. Даже Клавдия замерла, широко раскрыв глаза.

— Твою душу следовало запечатать на столетия — даже века! И отправить в другой мир — чтобы ни один из твоих слуг-исчадий не смог тебя освободить и перенести обратно в Лура́пис. Только мать... Только она среди богов взмолилась о пощаде и умоляла дать тебе надежду на искупление. В обмен на ее беспомощные слезы и бесконечные битвы за твой срок, мы вырвали для тебя право на Возрождение. Но не богини — человека! Просто немощной смертной!

Все должно было подчиниться хрупким законам людей: ты должна была войти в новорожденного, не забирая ни одной жизни, чтобы с первым вздохом, с первым криком обрести новую судьбу на Земле. Ибо там — свой порядок, свои кары, и мы не смели их нарушить даже ради тебя. Печать Забвения должна была выжечь из твоей сути память, отрезать твои корни, — чтобы каждый твой шаг, каждый рассвет были такими же наивными и чистыми, как у всякого человеческого ребенка...

Он тяжело зажмурился, вминая ногти в горсть, — в жаркой ладони всколыхнулись белесые костяшки.

— Мать твоя… — тихо, с болью оборвал он себя, — не согласилась ни на что, что отдалило бы тебя от нее. Решила оставить все позади — Лура́пис, божественный Олимп, друзей и врагов. Она бежала прочь, чтобы выносить, выстрадать тебя, дать не только душу — свою кровь, свое тепло, свои слезы…

В комнате стало непомерно тесно, и воздух дрожал, наполненный узлом непроизнесенных слов.

— «Похороны»… — срывающимся смехом произнес он, еле сдерживая рыдание. — Вот, как назвали ее последнюю жертву. Чтобы забрать твою душу, нужно было убить оболочку, уничтожить все прежнее — и возродить крупицы в ином сосуде. Только так… Только смерть могла осветить путь к нашему желанному прощению. Ты сейчас чувствуешь эту невыносимую тяжесть на груди? — Он посмотрел мне прямо в глаза, вминая в меня свою мучительную тоску. — Ты уже знаешь, что я скажу дальше?

Я кивнула, слезы пролились, объединяя жар и ледяной холод в единой нестерпимой вспышке.

— Попасть на Землю можно было только одним путем: умереть. Душа отделяется… но как убить бессмертную? Как обратить бога в отброс ветров? Для этого есть особая сталь — она вырывает душу, пронзая оболочку, исторгая всю суть существа… Страшно? Невыносимо… Но твоя мать выбрала яд. Я же… — дрожь пронеслась по его рукам, голос хрипло надломился, — я своим лезвием проколол ей грудь. Я убивал не бога — я уничтожал самое дорогое на свете…а точнее я выудил душу и готовился к расставанию.

Его губы побелели, глаза смотрели где-то сквозь стену:

— Я ждал тебя на похоронах, как осужденный ждет приговора. Потом выстрелил в тебя — да, прямо туда, где твоя душа свечой мерцала под самым человеческим сердцем. Тебе было больно? Мне — сотню жизней больнее. Но стрела не убила, так же как и кинжал твою мать. Она развязала тебе путь. Ты стала легка, неуловима — и я снова передал тебя своей чуждой, незнакомой руке: вместил ваши души в кулон, который повесил на шею твоей матери. Только после этого мой ритуал вырвал вас на Землю.

Я невидимой нитью держалась за сердце — оно буравило вихрем разлуки.

— И тогда на земле, — продолжал он, наваливаясь на последние слова, — ее душа обрела плоть, а тебя она носила где-то глубоко внутри кулона, как прежде — принимая на себя всю тяжесть твоих будущих грехов. Она хранила тебя столько, сколько ей позволяли древние законы. И совсем рядом начиналась наша нестерпимая, мучительная разлука… на века.

— Почему... — мой голос прозвучал хрипло, — почему ты не сказал мне раньше?

Он отвернулся; его плечи сгорбились под невидимой тяжестью.

— Печать Забвения должна была защитить тебя — и там, и здесь. Если бы ты узнала слишком рано, будучи на Земле... Астарта могла бы проснуться. А тогда... боги пришли бы за тобой.

Я опустила глаза — слишком многое требовало осмысления. Он не спешил со словами:

— Стрелу и кинжал изготовили эльфы Авриэль, бабушка Лунарии. Я был с ней честен, не скрывал истинной цели этого оружия. Несмотря на твою ссору с их королем из-за меча Палус, она могла и не помогать мне, не спасать твою жизнь. Но мудрости ей было не занимать. Позже она была благодарна мне за то, что именно я создал для Авриэль мир Меранга — учел их пожелания и особенности, смог вплести в их мир особую эльфийскую магию древних Авриэлев. Кстати, это была моя благодарность им за помощь нам в войне против Темных Богов.

Он запнулся и, опустив голову, продолжил чуть тише:

— Вот почему я считаю: Творец — это не механизм и не бездушный автомат, каким его вообразили Яков или ученые Лура́писа. Нет отдельного человека, который кует судьбы и играет вселенными. Все гораздо сложнее… и совсем иначе, чем кажется со стороны.

Последнюю фразу он произнес с едва заметной горечью.

В этот момент Эрдан улыбнулся — словно только что прозрел: теперь он понимал, почему тогда Ясный подталкивал его к решению стать королем. Королем, который должен был связать свою жизнь только с теми, кто несет в себе кровь Творца… или Авриэль.

Я затаила дыхание.

Мой отец… Он создал их мир. Он и был тем самым Творцом — тем, кто творил и ткал это хрупкое творение, которым теперь управляет Эрдан, став наследником души их прародителя, короля КорелЛанса. И, как Лунария, он разглядел истинную душу Эрдана — потому и был так близок с ним.

Кто же ты, Ясный? Творец? Бог? В голове бушевал хаос, но я не решалась его перебивать — только слегка кивнула, давая понять, что готова слушать дальше.

Ясный жадно глотнул вина, будто пытаясь утопить в нем горечь памяти. Закрыв глаза, он заговорил с надрывом:

— Я... Творец. Ра, древнеегипетский бог солнца, верховное божество, стоящее на страже света... Но я не мог помогать войскам Светлых богов — сражаться против тебя было бы святотатством. Лишь когда я убрал тебя подальше, смог принять участие в той войне, где решалась судьба миров. Астарот остался почти без сил — ослабевший и беззащитный. Мы загнали его в угол, вместе с земной армией одержали победу и заточили его в вечной тьме подземелий. После этого мир погрузился в ужасающую мглу... Я остался там один. Без вас. Победа не принесла радости. Я впал в уныние, жил как дикарь, делал все, что взбредет в голову, и лишь ждал момента, когда снова смогу увидеть вас, пытаясь хоть как-то забыться.

Когда был создан Игровой мир — наша жалкая попытка начать все сначала — мне наконец позволили вернуть тебя к жизни. Я послал весть твоей матери... что скоро буду рядом. Но за это пришлось заплатить непомерную цену. Я навсегда лишился божественной силы, выбрал путь смертного — иначе двери на Землю остались бы для меня закрыты. Я стал ничтожеством, обычным человеком...

Он окинул всех взглядом и добавил:

— Без обид, ребята.

Он запрокинул голову, погружаясь в воспоминания.

— Наша встреча с твоей матерью... после долгой разлуки, — голос Ясного дрогнул. — Я ждал ее целую вечность, веря, что она исцелит боль всех утрат. Но счастье наше оказалось хрупким. Ты появилась — вспышка света, первый крик — и душа из кулона обрела плоть. Моя голубоглазая девочка...

Чтобы исполнить волю богов, твоей матери пришлось отдать всю силу богини на создание Печати Забвения для твоей души, чтобы ты могла расти обычным человеком. Она же сама... стала угасать.

Неизлечимые болезни. С каждым днем она слабела у меня на глазах — как свеча на сквозняке. Ее глаза, прежде сиявшие как два солнца, тускнели.

Наступил момент, когда я должен был уйти. Она же, едва дыша, цеплялась за мои руки, понимая, что надо отпустить.

Ее лицо скрывали слезы, но сквозь них я разглядел надежду — хрупкую, упрямую, как огонек в кромешной тьме. Мы оба понимали: мне нельзя оставаться. Лура́пис звал меня назад, а время сжимало горло, требовало движения — вперед, сквозь грядущие бури.

Я ушел. Пообещал вернуться... Солгал.

Новая раса. Новые долги. Новый мир, где каждая тень таила угрозу. Я метался, пытаясь объять необъятное, а она...

Она осталась одна. Больная. Обессиленная.

Но вырастила тебя, успела понянчить внука. А потом она угасла, пришло ее время. Я нашел лишь холодный пепел воспоминаний. Сидя у гроба, я не мог унять свою боль и не мог показаться тебе на глаза. Мне было стыдно. Я не успел даже проститься. Не смог попросить прощения, не сумел взять ее за руку и сказать всего того, что так и осталось невысказанным...

Ясный опустил голову. Тонкий бокал подрагивал в его руке, отражая отблески свечей зыбкой рябью вина. По лицу катились слезы — крупные, тяжелые, холодные, как жемчуг, добытый из самой глубины скорби. Я больше не могла терпеть — шагнула вперед и крепко обняла отца так, что едва хватило дыхания. Его плечи дрожали, будто с каждой секундой волна боли становилась только сильнее.

— Папа... — выдохнула я. Голос дрожал, и по щекам хлынули собственные слезы — соленые, горячие.

Тишина навалилась на комнату немым гнетом — плотная, давящая, как густой туман перед рассветом. Каждый присутствующий затаил дыхание, стараясь не потревожить чужое горе. Даже самые сдержанные отвели глаза, не смея смотреть в лицо свету и тьме, смешавшимся на наших лицах.

Бастет шагнула вперед — грациозно, с той строгой гордостью, что бывает только у богов и кошек. Ее голос прозвучал отчетливо и чисто, словно звонкий удар в колокол:

— Это наш отец. Прежде — великий Ра, бог солнца, теперь — Ясный, Дракон Земли. И до сих пор его душа сияет той силой, какая не снилась ни одной земной магии.

— Бога во мне осталось немного, — слабо улыбнулся Ясный. Его взгляд встретился с моим, наполняясь теплом. — А твоя мать... Хесат. Богиня. Любовь всех моих вечностей...

— Хесат, Ра, Бастет... — задумчиво протянул Дохляк, потирая подбородок. — Весь древнеегипетский пантеон в сборе. Астарта же из семитской традиции — ее аналог Иштар. Дина, ты отметилась во всех культурах: в Египте ты была Сехмет, как там писали... — Он замолчал, собираясь с мыслями. — Богиня-воительница, дочь Ра, покровительница династий. На рельефах Рамсесов она изображена с львиной головой, правящей боевой колесницей. Твоя мать — богиня Хесат: плодородие, духовное питание, обновление сил. И вроде бы она считается матерью Анубиса?

— Не ожидал от тебя такой эрудиции, — приподнял бровь Монти. — Хотя нет... от тебя можно было ожидать. Просто не думал, что ты соседей под микроскопом изучаешь. Увлекаешься мифологией?

— Ну, я... — Дохляк неловко поерзал. — Естественно, пытался разобраться в самой загадочной богине пантеона. Так сказать, «божество всех храмов». Но если у вас, Ясный, с Хесат столько детей — почему именно Астарта?

— Ты сам дал ответ, — глаза Ясного блеснули пониманием. — Она уникальна. Детей у богов много, но лишь некоторые несут в себе особое сочетание начал. — Его пальцы скользнули по краю бокала, будто читая по стеклу древние пророчества. — Хесат... Сердце ее билось только для тебя, Дина. Она стала тенью самой себя, отдав все, чтобы защитить тебя. Печать Забвения — это не просто защита. Это часть ее души, сплетенная в нерушимый щит. Анубис, ее сын из прошлой эпохи, проклял меня за это: он считал, что я обрек ее на смерть ради собственных амбиций. — Он провел рукой по лицу, стирая следы слез, но голос все еще предательски дрожал. — Ты росла, даже не подозревая, что каждое твое дыхание стоило ей капли вечности.

Я вздрогнула, а Бастет внезапно зашипела, ее зрачки сузились в тонкие черные линии:

— Не усложняй, отец. Хесат выбрала это сама. Мы все платим цену за любовь. — Ее хвост дернулся, смахнув со стола пыль. — Но ты прав, Дина… Ты — ее последний дар. Даже Анубис не смог отрицать этого, когда пришел за ее душой.

Я резко подняла голову:

— Анубис… был у нас дома? Бастет, откуда вдруг такие откровения? Ты же говорила, что не знаешь, кто моя мать?

— Да я вся в отца! — фыркнула Бастет. — Врунишка.

Я раскрыла рот от изумления.

— Анубис пришел в ночь ее смерти, — прошептал Ясный. — Чтобы сопроводить ее в Дуат. Но она отказалась. Ее душа… растворилась в тебе, Дина. Стала тем самым светом, что живет в твоем сердце. — Его ладонь коснулась моей груди, и вдруг под пальцами вспыхнуло тепло — золотистое сияние, похожее на рассвет. — Видишь?

Комната наполнилась шепотом — будто тысячи невидимых губ повторяли эти слова. Даже воздух затрепетал, окрашиваясь в оттенки ладана и миндаля — запахи, которых я не помнила, но узнала всем существом.

— Она часто говорила мне… — продолжил Ясный, — прежде чем принять это решение и покинуть мир Лура́пис, а потом, когда была уже далеко от меня... «Ты все еще бежишь, возлюбленный. Но даже солнцу нужен покой…» Я не могу себя простить за то, что не смог быть просто человеком. Я мог бы тогда жить с ней веками на Земле, а потом воспитывать тебя… Но я остался здесь, не желая терять силу. А когда чаша моя переполнилась и я решился, ее время уже было на исходе. — Он повернулся ко мне, и вдруг я увидела не седого дракона, а юношу с опаленными крыльями, стоящего на пепелище своего неба. — Но как? Как простить, если каждый восход напоминает мне ее смех?

— Мы не безупречны, — сказала я. — Не вини себя.

Пока все переваривали услышанное, я… Я не могла отделаться от мысли, как давно Бастет знала правду. И наконец поняла, почему так похожа на ту, прежнюю Астарту.

Запрет был нерушим: нельзя просто вселить душу в готовую оболочку — только рождение заново, с чистого листа, без памяти и сил. Такова была цена жизни для души Астарты.

Но в отчаянии я слилась с той, что пробудилась во мне благодаря Астароту. И уже став ею, смогла сопротивляться, разглядеть ее истинную суть — и победила.

Я — сосуд для души богини, но не она сама; чистая страница, не искаженная ее божественной болью, что когда-то изменила ее сущность.

Точно так же, как Эрдан — не тот король, что пал от руки Астарты; он — перерождение, новый путь для старой души.

И все мы здесь — новые версии самих себя, те же души, но другие судьбы.

Ясный задержал на мне взгляд, медленно кивнул и продолжил:

— Еще до смерти твоей матери, когда Диме не было и полугода, на Совете Старейшин обсуждали пророчества Оракула. Пока они пытались разобраться в его загадочных речах, вычислить их смысл... меня внезапно накрыло видение. Странно: обычно я воспринимаю лишь нити вероятностей, разрозненные всплески возможного. Цельные картины — не мой дар. Но тогда... ты стояла, держала Диму за руку, а на ваших спинах расправлялись крылья, белее зимнего инея. И Дима выглядел тогда точно так же, как сейчас.

— Я не сразу понял значение увиденного. Связался с Хесат... — его голос дрогнул при этом имени. — Услышав обо всем, она без колебаний приказала: «Отправь их в мир Лура́пис. Время пришло». И пообещала подготовить все необходимое.

Переговоры с Советом растянулись на годы. Хесат уже покинула этот мир, но успела сообщить мне, как снять ее Печать. Словом, делом и болью матери — так она сказала, и это ввергло меня в шок. А в это время Артамонов с методичностью инквизитора проверял каждого потенциального переселенца. Но судьба сыграла с нами в странную игру — требовался именно ваш уникальный случай: особые способности матери и ребенок определенного возраста.

Когда твои документы наконец утвердили, механизм пришел в движение. Артамонов, скрепя сердце, разрешил первый в истории детский переход между мирами.

Я знал — все сработает. Ученые же... — его губы искривились в подобии улыбки, — дрожали, как листья в осеннюю бурю. Но ключевое условие оставалось: ты должна была пробудиться до перехода, сбросить оковы забвения, чтобы здесь, в Лура́писе, твоя истинная сущность раскрылась полностью.