Виктор - Отставной солдат

Конь шёл боком, упираясь, нащупывая копытами дно. Один раз его повело, и Скорев на секунду увидел близко мутную воду и подумал очень спокойно, что если сейчас упасть, то в кольчуге он не выплывет и трёх шагов. Потом Хват нашёл камень, оттолкнулся, и вода стала мельче.

На том берегу Скорев слез, отошёл от воды и постоял, давая коню отдышаться. Руки у него подрагивали. Не от страха — так всегда бывало после.

— Хороший, — сказал он и похлопал коня по мокрой шее. — Хороший.

Дорога за рекой сразу ушла в лес.

Лес был другой, чем на том берегу, — суше, гуще, старее. Дорога шла между двух стен, и стены эти стояли близко, и в них было темно. Скорев ехал и ловил себя на том, что смотрит не на дорогу, а на подлесок, и что сам собой держится середины колеи, подальше от обочин.

«Правильно, — подумал он. — Из кустов работают с пятнадцати шагов».

Дождь стал реже. Небо не посветлело, но перестало литься сплошняком, и оттого сделалось слышно лес: как капает с веток, как где-то далеко и тревожно кричит птица.

Он проехал так с полчаса, и тут Хват коротко всхрапнул и сбавил шаг.

Скорев натянул повод и остановился.

Он ничего не видел и ничего не слышал, кроме капели. Но конь стоял, подняв голову и наставив уши вперёд, и не хотел идти.

Скорев потянул носом.

Дым.

Тяжёлый, чадный, от сырых дров, и к дыму примешивалось что-то сладковатое, от чего у него внутри всё подобралось, потому что этот запах он знал очень хорошо и ни с чем бы не спутал. Он снял с луки шлем, надел подшлемник, потом шлем; вытянул меч наполовину и опустил его вдоль ноги, прикрыв плащом.

— Тихонько, — сказал он коню. — Пошли тихонько.

Они прошли ещё шагов двести, и лес расступился.

Дорога выходила на развилку. На развилке стояла виселица — простая, из двух столбов и перекладины, — и на ней висели двое.

Висели они давно. Скорев посмотрел ровно столько, сколько нужно было, чтобы понять: мужики, не солдаты, оба босые, оба в обычном крестьянском рванье, обоим за сорок. Обоих вешали не умеючи — на короткой верёвке, и умирали они долго.

Сладкий запах шёл от них.

В десяти шагах от виселицы дымил костёр. У костра сидели двое и, нанизав на прутики морковь, жарили её в углях.

Рядом, на треноге из жердей, стоял щит с гербом: на белом поле чёрная кабанья голова.

Скорев увидел герб и почувствовал, как отпустило плечи. Он не знал, что означает эта голова и чья она, но он знал другое, и знание это пришло само собой, как приходило теперь всё: где герб — там порядок. Разбойник герба не носит. Дезертир герба не носит. Герб надо у кого-то отнять, а отняв, надо суметь его оправдать.

Он вложил меч в ножны и снял шлем.

Двое у костра увидели его и вскочили — суетливо, роняя свою морковь. Похватали копья, нахлобучили шлемы. Шлемы у них были нечищеные, стёганки засаленные до блеска, сапоги просили каши.

Тот, что повыше, вышел на дорогу и загородил её копьём.

— Стой! — сказал он. — Дальше хода нет.

Скорев остановил коня в шести шагах — ближе, чем удобно копейщику, дальше, чем нужно, чтобы разговаривать.

— Отчего же нет?

— Дальше земли барона фон Вельде, — сказал высокий. — Господин барон велел никого не пускать.

Скорев помолчал.

Он смотрел на этих двоих и видел то, чего они сами про себя, наверное, не знали. Обоим было под пятьдесят, как и ему, — старые служилые мужики, всю жизнь простоявшие с копьём. Копья держали привычно, но без охоты. Оба были тощие. У высокого щетина на щеках была седая и трёхдневная.

И оба они жарили в углях морковь.

Скорев отметил это отдельно и положил в память. Человек, которому платят, не жарит морковь на посту. Человек, которому платят, покупает у мужиков хлеб и сало, потому что мужики тут же, за поворотом, и им деваться некуда.

— Давно стоите? — спросил он.

Высокий не ожидал такого вопроса и от этого ответил:

— С весны.

— И меняют вас?

— Меняют, — сказал высокий. — Через день.

— А платят?

Стражники переглянулись.

— Ясно, — сказал Скорев.

Он тронул коня и подъехал на два шага ближе, и копьё пришлось опустить, потому что теперь оно упиралось бы ему в колено, а этого высокий делать не стал.

— Кого повесили? — спросил Скорев, кивнув на виселицу.

— Так... — Высокий оглянулся на своего. — Чумных.

— Не похожи они на чумных.

— Так с той стороны шли. — Высокий говорил уже без напора. — С полудня. Оттуда язва идёт. Велено вешать всех, кто с полудня.

— Кем велено?

— Господином управляющим.

— А управляющий чумных от нечумных отличает?

Высокий молчал.

— Они не чумные были, — сказал вдруг второй, который до этого не открывал рта. Он был помельче и постарше. — Обыкновенные мужики. Погорельцы. Шли на север, к родне.

— Заткнись, — сказал ему высокий без злобы, устало.

— А чего заткнись, — сказал второй. — Он спросил, я сказал.

Скорев посмотрел на висящих, потом на этих двоих.

Он видел такое в жизни много раз и в разных землях. Приказ дают наверху, а исполняют внизу, и наверху приказ звучит разумно, а внизу превращается вот в это: двое босых мужиков на верёвке, потому что шли не с той стороны. И те, кто вешал, потом три месяца сидят рядом и жарят морковь, и стараются не смотреть.

— Ладно, — сказал он. — Меня зовут Виктор Скорев. Я не чумной и иду не с полудня. Я перешёл реку у порогов, а до того ехал с заката, из графских земель. Хочешь — потрогай меня, хочешь — поглядите на моего коня. Ни у меня, ни у него бубонов нет.

Стражники смотрели на него.

— Не велено, — сказал высокий, но сказал уже не так, как в первый раз.

— Я понимаю, что не велено. — Скорев говорил спокойно и негромко, и оттого его слушали. — Ты стой на своём месте и делай, как велено, я тебя не сужу. Только ты подумай вот о чём. Я поеду сейчас назад, объеду низом, через болото, и войду в баронскую землю с другой стороны, потому что земля не заперта, а на болоте у вас поста нет. И через два дня я буду в замке у твоего барона, и он спросит меня, как я к нему попал. И я ему скажу: а вот так, господин барон, объехал вашу заставу по кустам, потому что ваши люди меня не пустили, а как объехать — им и в голову не пришло.

Он помолчал, давая этому улечься.

— Или я проеду сейчас. И тогда я скажу барону, что на дороге у него стоят двое старых солдат, которые своё дело знают, а служат третий месяц без жалованья и жрут морковь. Вот и вся разница.

Высокий стоял, опустив копьё.

Скорев полез в кошель, вынул два крейцера и, не глядя, кинул. Мелкий поймал.

— Это не мзда, — сказал Скорев. — Мзду я не даю. Это вам за хлеб. Купите себе у мужиков хлеба и сала и не позорьте своего господина морковкой.

Второй, мелкий, вдруг засмеялся. Смеялся он хрипло, и было видно, что смеётся он редко.

— Господин, — сказал он, — а вы сами-то из служилых?

— Из служилых.

— Оно и видно.

Высокий постоял ещё немного, потом отступил и убрал копьё с дороги.

— Езжайте, — сказал он. — Только вы это... до темноты доезжайте до деревни. Тут по ночам всякое.

— Спасибо, брат-солдат, — сказал Скорев.

И тронул коня.

Он проехал шагов пятьдесят и услышал, как за спиной высокий говорит мелкому что-то, а мелкий отвечает; слов было не разобрать, но по голосам он понял, что они не ругаются.

«Хорошо, — подумал он. — Два человека, которые не будут мне мешать. Пока их не спросят под запись».

За развилкой лес скоро кончился, и Скорев увидел то, что этот лес до сих пор загораживал.

Земли барона фон Вельде лежали в низине, и низина была залита водой.

Это были поля — он понял, что это поля, по остаткам межей, по кольям, по тому, как ровно шла граница между водой и кустарником. Но полей больше не было. Была вода, стоявшая на ладонь, а из воды торчали жёлтые метёлки — то, что должно было стать хлебом и не стало.

Он ехал вдоль этой воды и смотрел.

Кое-где над водой поднимались бугры, и на буграх зеленело — там что-то ещё росло, какая-то невысокая, редкая, жалкая рожь. Раза три он видел людей: мужики стояли по щиколотку в воде и что-то делали руками, наклонившись. Они разгибались и смотрели на всадника, и снова наклонялись.

Дальше пошли дома.

Деревня открылась вся сразу — она стояла на пологом склоне, и Скорев увидел её от края до края. Он остановил коня и стал считать.

Он насчитал сорок дворов.

Из сорока в шести дворах не было крыш — стропила стояли голые и чёрные. Ещё в трёх крыши провалились внутрь. Заборов не было почти нигде: их разобрали. Скорев видел такое и понимал: сначала разбирают дальние заборы, потом ближние, потом сараи, потому что дров нет, а зима есть.

Он тронул коня и въехал в деревню шагом.

Улица была не улица, а канава, полная жижи. Пахло навозом, дымом и квашеной капустой. Возле одного двора стояли две коровы и обгладывали куст. Коровы были такие тощие, что у них ходили рёбра.

Из-за плетня на него смотрели дети. Их было четверо, все босые по холоду, все в одних рубахах. Они смотрели молча, не убегая и не приближаясь.

Скорев кивнул им. Дети не пошевелились.

Посреди деревни, на площади вокруг огромной лужи, стояло большое приземистое здание из бревна, с высоким крыльцом и коновязью. Над дверью висел на цепи железный обруч — вывеска, надо полагать. У коновязи стояли две телеги.

Скорев остановился у крыльца и сидел, оглядываясь.

Тут его и нашли.

— Господин! — сказал кто-то сбоку. — Господин, а вам ночлег не надобен?

Скорев повернулся.

У плетня стоял мужик — босой, широкоплечий, лет сорока, с крепкими рабочими руками и очень усталым лицом. В руках он держал деревянные вилы, но по тому, как он их держал, было видно, что он их только что схватил, чтобы не стоять с пустыми руками.

— Надобен, — сказал Скорев.

— Так у меня переночуйте! — обрадовался мужик. — За крейцер!

— У тебя?

— У меня, господин, изба добрая.

Скорев посмотрел на его двор. Двор был не добрый. Крыша просела, из дверей тянуло дымом и коровьим духом.

— Скотину в доме держишь? — спросил он.

Мужик замялся.

— Держу, — признал он. — Дожди, господин. Скотина болеет. В хлеву сыро. Я её домой завожу, чтоб хоть чуть отогрелась.

— И сколько вас в избе?

— Я, баба да шестеро детей.

— И корова.

— И корова, — вздохнул мужик. — И коза.

— И ты хочешь крейцер?

Мужик посмотрел на него, потом на харчевню, потом снова на него, и в глазах у него что-то быстро посчиталось.

— За полкрейцера, — сказал он.

Скорев неожиданно для себя усмехнулся.

— Слушай, — сказал он. — Как тебя звать?

— Михель, господин.

— Михель. Я в харчевне буду ночевать. Но ты мне нужен.

Мужик оживился и подошёл ближе.

— Чего изволите?

— Коня почистить и покормить. Вещи снять и сторожить. Чтоб ни один гвоздь не пропал.

— Так это я мигом! — Михель уже бросил вилы к плетню.

— Погоди. — Скорев наклонился с седла. — Сколько тебе платят в день на барщине?

Мужик сразу насторожился.

— На барщине не платят, господин. Барщина — она барщина и есть.

— А если тебя кто нанимает?

— Так кто ж нанимает-то... — Михель развёл руками. — Ну, в монастыре, ежели на стройку, поденщикам два крейцера в неделю дают. И харчи.

Скорев кивнул. Это была вторая цифра, которую он сегодня узнал, и он сложил её с первой.

— Крейцер в день, — сказал он. — За коня, за вещи и за то, чтоб язык за зубами.

Михель захлопал глазами.

— Крейцер? В день?

— Пока я здесь.

— Господи, — сказал Михель. И тут же, спохватившись: — Всё сделаю, господин. Всё как есть сделаю. Уж я расстараюсь.

— Расстарайся, — сказал Скорев и слез с коня.

Слез он плохо. Колено, весь день просидевшее в одном положении, не разогнулось, и он на секунду повис на седле, и Михель это увидел, но виду не подал, а подставил плечо так, будто просто подошёл забрать повод.

«Ага, — подумал Скорев. — Ты, значит, не только жадный».

Внутри харчевня оказалась одним большим помещением с очагом посередине, длинными столами и лавками. Народу было немного: человек десять, по виду — поденщики, все мокрые, все жались к огню. Пахло дымом, кислым пивом и мокрой шерстью.

Хозяин увидел его от порога и пошёл навстречу, вытирая руки о передник. Это был кругленький, лысеющий мужичок с бегающими глазами, в чистой рубахе и в зелёной фетровой шапочке с пером — единственной приличной вещи на нём.

— Милости просим, милости просим, — заговорил он, кланяясь неглубоко и шапочку не снимая. — Лоренц, содержатель, к вашим услугам. Вам покушать? Пива?

— Мне комнату, — сказал Скорев.

Лоренц пошевелил бровями.

— Комната есть одна, — сказал он осторожно. — Да только господа у нас редко...

— Кровать в ней есть?

— Кровать есть. И тюфяк.

— Клопы?

Хозяин посмотрел на него и решил не врать.

— Есть, — сказал он.

— Простыня?

— Найдём, господин. Стираная.

— Сколько?

И вот тут началось то, ради чего Скорев, в общем-то, и завёл разговор.

Лоренц назвал цену — четыре крейцера в день. Скорев не стал ни возмущаться, ни торговаться сразу. Он снял мокрый плащ, повесил его на крюк у очага и сел на лавку, вытянув больную ногу.

— Четыре, — сказал он. — Хорошо. А что в четыре входит?

— Комната, господин.

— И всё?

— И всё, — вздохнул хозяин. — Харчи отдельно, дрова отдельно, вода горячая отдельно.

— А овёс коню?

— И овёс отдельно.

— Так, — сказал Скорев. — Значит, считаем. Комната четыре. Харчи, положим, два. Дрова, положим, полкрейцера. Овёс коню — сколько у тебя овёс?

— Крейцер в день, господин, — быстро сказал Лоренц.

— Крейцер? — Скорев поднял бровь. — За овёс на одного коня? Ты, любезный, овёс золотом сыплешь?

— Так корма нынче...

— Корма нынче дороги, знаю. Только конь у меня один, а не четыре, и жрёт он не больше пуда в неделю. Это семь пфеннигов в день, и то с сеном.

Он сказал это уверенно и только потом сообразил, что не имеет ни малейшего понятия, откуда он это знает. Но он знал. И, судя по лицу Лоренца, знал верно.

Хозяин заморгал.

— Ну, семь так семь, — сказал он. — Вам, вижу, не соврёшь.

— Не соврёшь, — согласился Скорев. — Дальше. Ты назвал четыре за комнату. Скажи мне, любезный, у тебя эта комната часто занята?

Лоренц открыл рот и закрыл.

— Нечасто, — признал он.

— То-то. Она у тебя стоит пустая, а стоя пустой, она не приносит ни пфеннига. Я тебе плачу два. За две недели вперёд. — Скорев помолчал. — И харчи буду брать у тебя же, и пиво, и коня кормить у тебя, а это тебе ещё три в день сверху, хочешь ты того или нет. Считай.

Хозяин посчитал. Считал он честно и быстро, и было видно, как у него на лице проступает результат.

— Два с половиной, — сказал он.

— Два, — сказал Скорев. — Но я тебе плачу вперёд.

— Вперёд? — Лоренц сразу перестал торговаться. — Вперёд — это дело другое. Вперёд — извольте.

Скорев отсчитал ему двадцать восемь крейцеров и подумал, что за одну эту фразу — «вперёд» — тут, похоже, можно выторговать что угодно.

Комната была под самой крышей, с крохотным окном без стекла, закрытым ставнем. В ней стояла кровать с тюфяком, набитым чем-то, что слежалось в камень, и больше ничего. Пахло мышами.

Михель натаскал наверх его вещи, потом принёс лохань и два ведра горячей воды, потом свечу. Работал он быстро и всё время говорил.

— ...а вы, господин, надолго к нам? У нас-то смотреть нечего, у нас, почитай, ничего и нету. Раньше-то, до язвы, ярмарка была на Мартына, вот тогда да, а теперь и ярмарки нет...

— Иди, — сказал Скорев.

— Так я...

— Иди. Утром разбудишь.

Мужик поклонился и вышел, притворив дверь.

Скорев остался один.

Он сел на кровать и долго сидел, не двигаясь, глядя на свечу. Потом стал раздеваться.

Раздевался он медленно, потому что левой рукой было неудобно, и потому что каждая вещь была новая и требовала разбирательства. Пояс с мечом. Кольчуга — она сползла на пол с тяжёлым металлическим шорохом, и он подумал, что надо будет её протереть и смазать, и снова не знал, откуда он это знает. Стёганка. Мокрая рубаха.

Он остался голым в холодной комнате и подошёл со свечой к стене, где на побелке было хоть какое-то подобие света.

И стал себя рассматривать.

Тело было чужое и было хорошее. Тяжёлое, плотное, широкое в кости. Мышцы на плечах и груди были не спортивные, а рабочие — такие нарастают у людей, которые двадцать лет каждый день носят на себе пуд железа. Живот подобранный. Ноги кривоватые, крепкие.

И всё это было исписано, как амбарная книга.

Он поднял свечу.

Слева, под ключицей, сидел неровный белый рубец сантиметров пять. Больо, тебя стащили с коня.

Через левое предплечье шёл длинный шрам, старый, широкий, зашитый кое-как. Мальбург, пролом стены.

Под правым соском — маленькая круглая вмятина, будто вдавили пальцем. Арбалет, ты был в кирасе, повезло.

На левом бедре — рваный рубец с оспинами вокруг. Тройенбург.

Он поворачивался, светил, находил новый и получал ответ. Ответы приходили ровно и без чувства, как справка. Он не помнил ни Мальбурга, ни Тройенбурга. Он просто теперь знал, что там было.

Всего он насчитал одиннадцать. Из них четыре — такие, от которых обычно умирают.

Скорев поставил свечу на пол и сел на кровать.

«Тридцать лет, — подумал он. — Одиннадцать раз. И вот — цел».

Он сидел голый в холодной комнате чужой харчевни, в чужом веке, в чужом теле, которому пятьдесят лет, и вдруг понял очень ясную вещь, которая раньше как-то не складывалась.

Тот человек, чьё это тело, был очень хорош в своём деле.

Не удачлив — удачливых столько раз не рубят. Именно хорош: из одиннадцати таких попаданий выйти живым нельзя иначе, как умея. И это умение сейчас лежало у него в руках, в спине, в посадке, в том, как сама собой натягивалась подпруга и как рука перехватывала повод у самого кольца.

А головы у того человека, судя по всему, не было.

Потому что человек, который тридцать лет служит, тридцать лет рискует и одиннадцать раз получает железо, — и приходит домой с одним конём, одним мечом и тремя талерами в кошеле, — это человек, у которого руки золотые, а голова пустая.

«Ну, — сказал себе Скорев. — Значит, голова будет моя».

Он лёг.

Тюфяк был жёсткий, простыня — сырая, одеяла не было, и он накрылся плащом. Клопы объявились через четверть часа.

Он лежал в темноте и слушал, как внизу гудят голоса поденщиков, как трещит очаг, как по крыше в шаге над его лицом сыплется дождь.

И считал.

Двадцать восемь крейцеров он отдал за две недели. Значит, с харчами, дровами и овсом выйдет крейцеров пять в день. Пять в день — это сто пятьдесят в месяц. У него было, если сложить всё серебро и медь, около двухсот шестидесяти крейцеров, не считая марки.

Полтора месяца.

Он лежал и катал эту цифру так и эдак, и она не менялась. Полтора месяца, и он — нищий верхом на дорогом коне и с дорогим мечом, то есть покойник, потому что нищий с такими вещами живёт ровно до первой удобной канавы.

Продать меч? На вырученное можно жить долго. Но продать меч в этой дыре не за что и некому, а главное — человек без меча тут не человек.

Наняться? К кому? Кто здесь платит?

Он вспомнил двоих на заставе, которые жарили морковь третий месяц без жалованья, и понял, что вопрос «кто здесь платит» — это и есть главный вопрос, и что ответ на него надо не угадывать, а выяснять.

«Ладно, — подумал он. — Значит, так. Неделю сижу тихо. Смотрю. Слушаю. Считаю. Кто тут кому платит, кто у кого крадёт, кто кого боится и кто чего хочет. А потом продам им единственное, что у меня есть».

Он повернулся на правый бок, потому что на левом не давало плечо.

Дождь шёл всю ночь.

Глава третья. Харчевня

Он прожил в Малой Вельде шесть дней и за эти шесть дней не сделал ничего.

То есть так это выглядело со стороны. Приезжий господин вставал поздно, ел, сидел у очага, ходил смотреть коня, ездил раза два куда-то и возвращался, и снова сидел. К нему приглядывались, потом привыкли, потом перестали замечать.

Скорев именно этого и добивался.

Он делал то, что делал всю жизнь перед работой, и делал по порядку, который знал наизусть: сначала местность, потом люди, потом связи между ними, и только потом — решение. Спешить было нельзя. Спешат те, у кого есть запас; у него запаса не было, и оттого спешить было нельзя тем более.

Он начал с харчевни, потому что харчевня — это перекрёсток, а на перекрёстке видно всё.

Утром здесь было пусто: поденщики уходили затемно. Днём заходили проезжие — не часто, два-три человека. К вечеру набивалось битком: те же поденщики, возчики, какие-то мелкие торговцы с коробами. Все они ели одно и то же — горох, сваренный на воде, без соли и без сала, — и пили пиво, которое Скорев в первый вечер попробовал и отставил.

— Из чего ты его варишь? — спросил он Лоренца.

— Сам варю, господин, — сказал хозяин с обидой. — Все пьют.

— Все пьют, потому что другого нет.

— И то верно, — легко согласился Лоренц.

Скорев сидел в углу, у стены, спиной к бревну, лицом к двери — сел так в первый же вечер, не думая, а потом заметил, что сел, и усмехнулся. Отсюда он видел всех и слышал почти всех.

Он слушал.

Разговоры были одни и те же, вечер за вечером, и это было хорошо: то, что повторяется, — это и есть правда.

Говорили о воде. Вода стояла на полях третий год, и третий год не было хлеба, а тот, что был, съедали ещё до Рождества. Говорили о дровах: заборы кончились, из леса возить не дают, потому что лес баронский, а порубка — восемь крейцеров штрафу. Говорили о барщине: раньше ходили три дня в месяц, теперь четыре, а иной раз и пять, и никто не знает, отчего прибавили, потому что уговор был на три.

Говорили о старосте — понизив голос.

Говорили об управляющем — совсем тихо.

А на четвёртый вечер Скорев впервые услышал, как заговорили о пропавших, и услышал, как разговор оборвали.

Мужик, сидевший через стол, рассказывал соседу — не ему, а соседу, но громко, — что у Крюгеров-то с той недели дочки нет, ушла на выселки к тётке и не дошла, и что это уже, если считать с зимы...

И тут второй мужик наступил ему на ногу под столом.

Скорев увидел это движение — он сидел так, что видел под столом, — и увидел, как первый осёкся на полуслове, глянул в его сторону, и как оба они принялись очень старательно есть свой горох.

Он не стал спрашивать. Он запомнил.

Расспрашивать вообще нельзя было. Расспрашивающий чужак в деревне — это либо доносчик, либо вор, и в обоих случаях с ним перестают говорить. Поэтому Скорев не задал за шесть дней ни одного прямого вопроса.

Он делал иначе.

Он заводил Михеля.

Михель оказался сокровищем. Он говорил не переставая — за работой, у коня, за едой, — и говорил обо всём подряд, без разбора и без осторожности, потому что был из тех людей, которым важно не что сказать, а чтобы слушали. Скорев слушал. Изредка он вставлял слово, и от этого слова Михеля сносило в нужную сторону, и он ехал туда ещё полчаса.

— ...а Тённис, староста наш, он мужик хваткий, — рассказывал Михель, обтирая коню ноги. — Он при старом бароне ещё ставлен. Все его не любят, а что толку-то? Он всё одно ставлен.

— За что не любят?

— Так как же его любить. — Михель выпрямился. — Вот я, к примеру. У меня надел — три моргена, из них полтора под водой. Так подать-то мне считают со всех трёх. Я говорю: Тённис, помилуй, там вода стоит, там ничего не родилось. А он: не моё дело, в книге записано три.

— А кто пишет книгу?

— Он и пишет. Он грамотный.

— А проверяет кто?

Михель посмотрел на него так, как смотрят на человека, который спросил, кто проверяет, восходит ли солнце.

— Господин управляющий, — сказал он. — А кто ж ещё.

Скорев кивнул.

— А управляющего кто?

Михель засмеялся.

Он смеялся долго и с удовольствием, и, отсмеявшись, сказал:

— Ох и шутник вы, господин.

На третий день Скорев съездил в Большую Вельде.

Она стояла в миле, на сухом взгорке, и была раза в три больше. Тут была кирха с колокольней, кузница, коновал, лавка, где торговали солью и железом, и настоящий трактир — не харчевня, а двухэтажный дом с воротами, с большим двором, полным телег, и с фонарём над въездом.

И тут же, напротив кирхи, стоял каменный дом.

Скорев остановил коня и смотрел на него довольно долго.

Дом был в два этажа, под черепицей, с медным жёлобом по краю крыши и — это его особенно заинтересовало — со стёклами в окнах. Не бычьим пузырём, не ставнями: настоящими стёклами в свинцовых переплётах. Ворота были новые, дубовые, с калиткой на кованых петлях. Во дворе стояла конюшня.

Он объехал вокруг и посчитал.