Осколок снаряда

– Поль, вы бы смогли ее узнать?

– Узнать ее? Да! Я узнал бы ее среди тысяч и тысяч женщин! Даже если она изменилась с возрастом, я бы все равно распознал под морщинами старухи лицо молодой женщины, которая убила моего отца тем сентябрьским днем. Я не могу не узнать ее! Я даже помню цвет ее платья! Это кажется невероятным. Серое платье, на плечах черная кружевная шаль, а на корсаже приколота брошь – крупная камея в золотой оправе в форме змеи с рубиновыми глазами. Как видите, Элизабет, я ничего не забыл и никогда не забуду!

Он замолчал. Элизабет плакала. Прошлое, которое открыл ей муж, отозвалось и в ней ужасом и горечью. Он притянул ее к себе и поцеловал в лоб. Она сказала:

– Помни, Поль, что преступление непременно будет наказано, потому что иначе быть не может. Но нельзя подчинить свою жизнь воспоминаниям, вселяющим ненависть. Отныне нас двое, и мы любим друг друга. Нужно смотреть в будущее.

Замок Орнекен – красивое и довольно простое по архитектуре сооружение XVI века с четырьмя небольшими башнями, увенчанными колоколенками, с высокими окнами с кружевными пинаклями[2] и изящной балюстрадой, выступающей над первым этажом. Правильной формы лужайки, обрамляющие прямоугольник парадного двора, образуют эспланаду и ведут справа и слева к садам, рощам и фруктовым деревьям. С одной стороны эти лужайки замыкает просторная терраса, откуда открывается вид на долину Лизрон. К террасе примыкают, зрительно продолжая линию замка, величественные руины квадратного донжона.

Весь ансамбль выглядит весьма монументально. А примыкающие к нему владения, окруженные фермами и полями, – одни из самых крупных в своем департаменте – требуют неутомимого и тщательного труда.

Семнадцать лет назад после смерти последнего барона д’Орнекена замок выставили на продажу, и он так приглянулся графине д’Андевиль, что отец Элизабет приобрел его. К тому времени они были женаты уже пять лет после того, как он ушел в отставку в звании кавалерийского офицера, дабы полностью посвятить свою жизнь любимой женщине. Как-то во время путешествия они совершенно случайно оказались в Орнекене в тот самый момент, когда должны были состояться торги, лишь вскользь упомянутые в местных газетах. Эрмина д’Андевиль пришла в восторг. Граф как раз подыскивал поместье, содержанием которого мог бы заняться на досуге, и заключил сделку через поверенного юриста. Всю следующую зиму он руководил из Парижа реставрационными работами – предыдущий владелец привел замок в полное запустение. Графу хотелось, чтобы жилые помещения были не только комфортабельными, но и красивыми, поэтому он переправил в замок всевозможные безделушки, гобелены, произведения искусства и полотна известных мастеров, которые украшали его парижский особняк.

Поселиться там они смогли лишь в августе и прожили несколько прекрасных недель с любимой дочерью, четырехлетней Элизабет, и сыном Бернаром, пухлым младенцем, которого графиня совсем недавно произвела на свет.

Эрмина д’Андевиль была безраздельно предана своим детям и никогда не покидала поместье. Граф наблюдал за работами на фермах и вместе с управляющим и смотрителем замка Жеромом объезжал свои охотничьи угодья.

Но в конце октября графиня простудилась, недомогание повлекло за собой серьезные осложнения, и граф д’Андевиль решил увезти жену с детьми на юг. Две недели спустя случился рецидив болезни, а еще через три дня графини не стало.

Граф пребывал в таком отчаянии, что было очевидно: жизнь для него кончена и он никогда больше не сможет ни радоваться, ни утешиться в своем горе. Теперь он жил не столько ради детей, сколько из стремления поддерживать культ усопшей и увековечить ее память – в этом теперь состоял единственный смысл его существования.

После смерти жены он не мог вернуться в замок Орнекен, где познал безграничное счастье, но и не мог допустить, чтобы там поселились чужие люди, и потому велел Жерому заколотить все двери и ставни и навсегда закрыть доступ в покои графини. Кроме того, Жерому было поручено сдать фермы в аренду земледельцам и собирать с них плату.

Но и этого отказа от прошлого графу показалось недостаточно. Для человека, который жил только воспоминаниями о своей жене, он вел себя довольно странно: ему было невыносимо все, что напоминало о ней: знакомые предметы, домашняя обстановка, пейзажи и места их совместного пребывания; даже его собственные дети были ему в тягость, и он ничего не мог с этим поделать. В Шомоне, в провинции, жила его старшая вдовая сестра. Он доверил ее заботам дочь Элизабет и сына Бернара, а сам отправился путешествовать.

Детство Элизабет прошло в доме ее тети Алины, женщины преданной и самоотверженной, в атмосфере нежности и строгости: она много училась, и вместе с умом и характером в ней формировались ее сердечные устремления. Она получила хорошее образование и усвоила строгие моральные нормы.

В свои двадцать лет это была высокая, решительная и бесстрашная девушка, ее лицо, несколько меланхоличное от природы, изредка озарялось крайне наивной и ласковой улыбкой – на таких лицах начертаны уготованные судьбой испытания и радости. Ее глаза могли в любую минуту наполниться слезами, и, казалось, ее было способно взволновать любое зрелище. Светлые локоны придавали лицу живость.

Граф д’Андевиль, навещавший детей в перерывах между путешествиями, все больше и больше попадал под обаяние повзрослевшей дочери и две зимы подряд возил ее в Италию и Испанию. И однажды в Риме она познакомилась с Полем Дельрозом; потом они столкнулись в Неаполе и в Сиракузах, а затем оказались вместе на длительной экскурсии по Сицилии. Это близкое общение привязало их друг к другу, а силу этой привязанности они осознали лишь в момент расставания.

Поль, как и Элизабет, вырос в провинции, его также растила преданная родственница, старавшаяся своей привязанностью и заботой вытеснить из памяти мальчика пережитую им в детстве трагедию. И хотя ей это не удалось, она, по крайней мере, сумела продолжить начатое отцом и воспитала Поля честным, трудолюбивым, широко образованным, деятельным и пытливым юношей. Он закончил Высшую инженерную школу, потом отслужил в армии и два года прожил в Германии, где профессионально изучал индустриальное производство и механику, к которым проявлял глубокий интерес.

Поль был высокого роста, хорошо сложен, с темными, зачесанными назад волосами; худощавое лицо и волевой подбородок свидетельствовали о внутренней силе и энергичном характере.

Встреча с Элизабет открыла доселе неведомый ему мир чувств и эмоций, который опьянял и изумлял обоих. Любовь раскрепостила их души, придала легкость, широту и воодушевление, неведомые им в прежней суровой жизни. Вернувшись во Францию, он попросил ее руки. Она ответила согласием.

Во время заключения брачного договора, состоявшегося за три дня до свадьбы, граф д’Андевиль объявил, что включает замок Орнекен в приданое дочери. Молодые люди решили в нем поселиться, и Поль начал подыскивать в промышленных районах неподалеку от замка какое-то предприятие, которое он мог бы приобрести и управлять им.

В четверг, 30 июля они поженились в городке Шомон. Свадьба прошла в очень тесном кругу, поскольку все вокруг толковали о войне, хотя граф д’Андевиль, ссылаясь на достоверные источники, и утверждал, что ее не будет. На семейном обеде Поль познакомился с Бернаром д’Андевилем, братом Элизабет, семнадцатилетним учеником коллежа, у которого только что начались каникулы. Он очень понравился Полю своей живостью и прямотой. Договорились, что через несколько дней Бернар приедет погостить к ним в Орнекен.

Наконец в час дня Элизабет и Поль уехали из Шомона на поезде. Теперь, держась за руки, они направлялись к замку, где собирались провести первые годы совместной жизни, а возможно, и все свое счастливое и безмятежное будущее, о котором всегда грезят ослепленные любовью молодожены.

В половине седьмого вечера они встретили Розали, жену Жерома, – добродушную жизнерадостную толстушку с красными прожилками на щеках. Перед ужином они успели мельком осмотреть замок и сад.

Элизабет не могла сдержать волнения. И хотя у нее не сохранилось будоражащих душу воспоминаний, ей все же казалось, что что-то здесь напоминает о матери, которую она так мало знала и почти не помнила, и о ее последних счастливых днях, проведенных в замке. Ей чудилось, что тень умершей еще бродит по аллеям парка. Большие зеленые лужайки источали особый аромат. Листья деревьев трепетали на ветру, и ей чудилось, что она уже слышала этот шелест именно на этом месте, в такое же время, вместе с матерью.

– Вам грустно, Элизабет? – спросил Поль.

– Нет, не грустно, просто я немного волнуюсь. Мне кажется, что в этом доме нас встречает моя мать, она мечтала тут жить сама, и мы приехали сюда с теми же надеждами. И теперь меня почему-то охватила тревога – словно я здесь посторонняя незваная гостья и нарушаю покой этого безмятежного уголка. Подумать только! Моя мать так давно живет в этом замке в полном одиночестве. Отец ни за что не хотел приезжать сюда, и вот я думаю, что и у нас, равнодушных ко всему, что не касается нас напрямую, возможно, тоже нет права здесь находиться.

Поль улыбнулся:

– Элизабет, дорогая моя, вам просто тревожно – так чувствует себя любой человек, оказавшийся вечером в незнакомом месте.

– Не знаю, – ответила она, – наверное, вы правы… И все-таки я не могу отделаться от этого чувства тревоги, которое мне вообще несвойственно. Поль, вы верите в предчувствия?

– Нет, не верю, а вы?

– Ну и я не верю, – сказала она, смеясь и подставляя губы для поцелуя.

Они с удивлением обнаружили, что все гостиные и спальни замка выглядят совершенно обжитыми, словно никогда не пустовали. По настоянию графа все сохранялось в том же виде, как и много лет назад при жизни Эрмины д’Андевиль. Те же безделушки, вышивки и кружевные скатерти, мебель, миниатюры, дивные кресла XVIII века, фламандские гобелены, когда-то купленные графом для украшения своего дома, – все, как прежде, было на своих местах. Поэтому с первых же шагов они попали в атмосферу уютной семейной жизни.

После ужина они вернулись в сад и, обнявшись, молча гуляли там. С террасы открывался вид на сумеречную долину, где изредка мелькали яркие огоньки. Под бледным небом высились мощные руины древнего донжона, день угасал.

– Поль, – спросила Элизабет шепотом, – а вы заметили, что, когда мы осматривали замок, мы прошли мимо двери, запертой на большой навесной замок?

– В главном коридоре рядом с вашей спальней? – ответил Поль.

– Да, это был будуар моей бедной мамы. Отец настоял на том, чтобы его закрыли, как и примыкающую к нему комнату. Жером повесил замок, а ключ отослал отцу. С тех пор туда никто не заходил. Там все осталось так, как было при маме. Все, к чему она прикасалась, – ее незаконченное рукоделие, любимые книги. А на стене напротив двери между двумя навеки закрытыми окнами висит ее портрет, написанный за год до ее смерти известным художником, знакомым моего отца: мама изображена на нем в полный рост и выглядит как живая… так мне говорили. Рядом стоит ее молельная скамеечка. Сегодня утром отец отдал мне ключ от будуара, и я обещала, что преклоню колени на этой скамеечке и помолюсь перед ее портретом.

– Тогда пойдемте, Элизабет.

Они поднимались по лестнице на второй этаж, и он чувствовал, как ее рука дрожит в его ладони. В коридоре горели все лампы. Они остановились.

Высокая дверь, проделанная в толстой стене, была увенчана резным золоченым орнаментом, отбрасывающим яркие отблески.

– Откройте, Поль, – попросила Элизабет, и голос ее дрогнул.

Она протянула ключ. Поль повернул его в замке и взялся за дверную ручку. Но внезапно Элизабет схватила мужа за руку.

– Поль, подождите… Я так волнуюсь! Представьте себе, ведь я впервые в жизни окажусь рядом со своей матерью, перед ее портретом… а вы со мной, мой любимый… Мне кажется, я возвращаюсь в детство.

– Да, это детство, – сказал он, страстно прижимая ее к себе, – но и ваша взрослая жизнь, жизнь женщины…

Она успокоилась в его объятиях, высвободилась и прошептала:

– Поль, дорогой, давайте войдем.

Он толкнул дверь, потом вернулся в коридор, взял одну из ламп и поставил ее в комнате на круглый столик.

Элизабет уже вошла внутрь и стояла перед портретом.

Лицо матери оставалось в тени, поэтому она подняла лампу, чтобы полностью осветить его.

– Какая она красавица, Поль!

Он подошел и взглянул на портрет. Элизабет бессильно опустилась на скамеечку. Но через мгновение, поскольку Поль молчал, она посмотрела на него и застыла в смятении.

Он стоял, не двигаясь, белый как полотно, глядя на портрет широко раскрытыми глазами, словно увидел перед собой страшное видение.

– Поль, – закричала она, – что с вами?

Он попятился к двери, не в силах оторвать взгляда от графини Эрмины. Он шатался, как пьяный, и взмахивал руками, будто отталкивая что-то от себя.

– Эта женщина… эта женщина… – хрипло бормотал он.

– Поль, – взмолилась Элизабет, – что ты хочешь сказать?

– Эта женщина убила моего отца.

Глава третья

Приказ о мобилизации

За этим страшным обвинением последовало зловещее молчание. Элизабет стояла неподвижно рядом с мужем и старалась осознать истинный смысл его слов, еще не понимая их, но чувствуя такую боль, будто ее ударили ножом прямо в сердце.

Она подошла к нему ближе и, глядя прямо в глаза, очень тихо, почти неслышно произнесла:

– Поль, что ты сказал? Это же чудовищно!..

Он ответил ей в тон:

– Да, чудовищно. Я сам еще не могу в это поверить… И не хочу верить…

– Но ведь ты ошибся, правда? Ты ошибся, ну признайся…

Она умоляла его в таком отчаянии, словно надеялась, что он уступит.

Он через плечо жены снова посмотрел на проклятый портрет и вздрогнул всем телом.

– Нет, это она, – подтвердил он, сжав кулаки. – Это она… Я узнал ее… Это она убила…

Молодая женщина в порыве возмущения ударила себя кулаком в грудь:

– Моя мать! Моя мать убила кого-то? Мой отец обожал и по сей день обожает ее!.. Она качала меня в колыбели и целовала меня! Я ничего о ней не помню, кроме ее ласк и поцелуев! Разве могла она кого-то убить?

– Это она.

– Поль, не произносите таких оскорбительных слов! Как вы можете утверждать подобное? Ведь преступление совершено так много лет назад! Вы были совсем ребенком и видели эту женщину лишь мимолетно!.. От силы несколько минут.

– Я видел больше, чем можно увидеть глазами, – горячо воскликнул Поль. – С той минуты, когда было совершено преступление, ее образ постоянно преследует меня. Мне хотелось от него избавиться, как стараются избавиться от навязчивого кошмара, но я не смог. И вот этот образ передо мной – здесь, на стене. Я уверен, что не ошибся, как не сомневаюсь в том, что я – это я. Так вот, я узнал ее, как узнал бы вас двадцать лет спустя! Это она… Да взгляните же! Серое платье, на ее корсаже та самая брошь в золотой оправе в форме змеи… Камея! Разве я не говорил вам о ней? Рубиновые глаза у змеи! И эта проклятая кружевная шаль на плечах! Это она! Та самая женщина!

Он не мог сдержаться и в ярости погрозил кулаком портрету Эрмины д’Андевиль.

– Прекрати, – закричала Элизабет, для которой было мучительно каждое его слово, – замолчи, я запрещаю тебе…

Она хотела закрыть ему рот рукой, чтобы он замолчал. Но Поль отшатнулся от жены, словно боясь ее прикосновения, и это движение было столь резким и непроизвольным, что она упала ничком на пол и разрыдалась; он же, доведенный до отчаяния, охваченный гневом и ненавистью, весь во власти ужасающего видения пятился к двери и бессвязно бормотал:

– Это она! Ее отвратительный рот, беспощадные глаза! Она замышляет преступление. Я вижу… вижу… Она подходит к отцу! Подзывает ближе!.. Заносит нож!.. Убивает его!.. Преступница!..

И он выбежал из комнаты.

Поль провел ночь в парке: как безумный метался по темным аллеям, а иногда обессиленный падал на лужайку, не в силах сдержать слез.

Обычно Поль Дельроз испытывал страдания, лишь вспоминая об убийстве, – с годами боль притупилась и усиливалась лишь изредка, но тогда Полю казалось, что ему нанесли новую рану. Однако на сей раз боль оказалась столь неожиданной и невыносимой, что, несмотря на все его здравомыслие и самообладание, он буквально потерял голову. Его суждения, действия, все его поведение, слова, выкрикиваемые им ночью, свидетельствовали о том, что он перестал владеть собой.

В его воспаленном мозгу, где, как листья на ветру, вихрились образы и мысли, мелькала лишь одна страшная догадка: «Я знаю, кто убил моего отца, и она мать той женщины, которую я люблю!»

Но любил ли он ее теперь? Сейчас он оплакивал свое разбитое счастье, но любил ли он еще Элизабет? Мог ли он любить дочь Эрмины д’Андевиль?

На рассвете Поль вернулся в замок, и у него даже не екнуло сердце, когда он проходил мимо спальни Элизабет. От ненависти к убийце в нем угасли не только любовь, желание, нежность, но и простое человеческое сострадание.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Маркиз де Вобан Себастьен Ле Претр (1633–1707) – один из величайших военных инженеров, маршал Франции, математик и писатель. С 1677 г. руководил всеми инженерными работами во Франции и укреплением ее границ, применительно к особенностям местности.

2

Пинакль – в готической архитектуре небольшая декоративная башенка, увенчанная миниатюрным шатром.