Секрет Императора

Сергей Патрушев

Секрет Императора

Глава 1. Пепел на ветру.

Дождь обрушился на Нижний город сразу после полуночи. Это не было тихое, убаюкивающее моросяние, какое обычно шепчет о скором конце осени. Нет, с небес низверглись тугие, ледяные потоки, словно само небо решило смыть с узких, извилистых улочек всю грязь, накопившуюся за день. Вода с глухим, непрекращающимся гулом барабанила по черепичным крышам, стекала по покосившимся водосточным трубам и с бульканьем исчезала в переполненных сточных канавах, унося с собой отбросы, щепки и прочий мусор в мутные воды реки Тайбер. В такие ночи город, обычно шумный и беспокойный, затихал, погружаясь в тревожный, беспокойный сон, и на его пропитанных сыростью улицах оставались лишь те, кому нечего было терять, и те, кто охотился на первых. Даже вездесущие крысы, эти серые призраки подворотен, двигались осторожнее, прижимаясь к стенам и нервно поводя усами, словно понимая, что тьма в эту ночь принадлежит не только им.

Тайлер знал это время лучше, чем лицо собственной матери, которое с годами стерлось из его памяти, оставив лишь смутный, размытый образ. Это время было его домом, его защитой, его рабочим кабинетом. Оно укрывало его, прятало в своих тенях, позволяло двигаться бесшумно и видеть то, что скрыто при свете дня. За пятнадцать лет, прошедших с того дня, как он впервые взял в руки клинок с осознанной целью, а не для того, чтобы просто нарезать хлеб, он научился слышать тишину. Это было особое искусство — различать в кажущемся безмолвии малейшие оттенки, как опытный музыкант различает ноты в сложной симфонии: вот где-то далеко скрипнула несмазанная петля, вот по булыжной мостовой прошелестели чьи-то мягкие, крадущиеся шаги, вот в подворотне коротко вскрикнула и тут же затихла кошка, поймавшая свою добычу. Сейчас эта тишина была спокойной, почти умиротворённой, ровной, как дыхание спящего человека, и это спокойствие передавалось Тайлеру, хотя он никогда не позволял себе расслабиться до конца.

Он сидел за грубо сколоченным деревянным столом в своей небольшой комнате на втором этаже обветшалого доходного дома, затерявшегося в лабиринте кривых улочек Нижнего города, и пересчитывал серебро. За окном медленно умирал очередной день, и вместе с ним уходили в прошлое все дневные заботы, страхи и надежды обитателей этого гигантского каменного муравейника. Комната, служившая Тайлеру одновременно спальней, кабинетом и убежищем, была невелика и обставлена с аскетичной простотой человека, который не привязан к вещам и готов в любой момент сорваться с места. Узкая кровать с продавленным матрасом, накрытым грубым шерстяным одеялом, была заправлена с военной аккуратностью. В углу стоял небольшой сундук, окованный железными полосами, а у стены — покосившаяся вешалка с запасным плащом. Единственным источником света служила сальная свеча, стоявшая в треснувшем глиняном подсвечнике; её неровное, колеблющееся пламя отбрасывало на стены причудливые, дрожащие тени, которые, казалось, жили своей собственной, тайной жизнью.

Тридцать семь имперских талеров лежали на столешнице неровными столбиками — три стопки по десять и одна, последняя, из семи. Монеты были старыми, потёртыми, с почти стёршимися профилями предыдущего императора, Драго II, чьё недолгое и бездарное правление запомнилось народу главным образом неурожаями, эпидемиями и чередой бессмысленных, кровопролитных войн на восточных границах. Тайлер взял одну монету, поднёс её к самому пламени свечи и внимательно осмотрел, щурясь от яркого света. Серебро было подлинным, честным серебром из западных рудников — не разбавленным свинцом, не подрезанным по краям, не покрытым тонким слоем благородного металла поверх дешёвой медной основы. Это была редкость, почти аномалия в Нижнем городе, где за последние годы расплодилось столько фальшивомонетчиков, что даже опытные менялы порой ошибались, принимая ловко сделанную подделку за настоящую монету. Тайлер провёл ногтем по гурту, прислушался к едва уловимому, чистому звону металла, который мог издать только качественный сплав. Чисто. Он удовлетворённо хмыкнул, отложил монету в сторону и снова, на этот раз медленно, с расстановкой, пересчитал остальные. Тридцать семь. Ровно столько стоила жизнь купца второй гильдии по имени Марк Аврелий Кассиан, имевшего неосторожность задолжать не тем людям и перейти дорогу не тем интересам. Это был заказ простой, чистый, без лишних сложностей и ненужного драматизма: войти, дождаться, нанести один точный, выверенный удар, уйти незамеченным. Именно такие задания Тайлер предпочитал всем остальным — они не оставляли следов, не создавали проблем и не будили лишних вопросов. Они были, если можно так выразиться, гигиеничными. За пятнадцать лет он выполнил их больше, чем мог вспомнить, и каждый раз после завершения чувствовал одно и то же: глухую, всепоглощающую пустоту, похожую на бездонный колодец, в который можно падать вечно, так и не достигнув дна, и усталость, проникающую до самых костей, до мозга, до той точки, где заканчиваются человеческие чувства и начинается ледяная механика выживания.

Он не испытывал ни сожаления, ни удовлетворения, ни раскаяния. Эти эмоции, казалось, были выжжены из него давным-давно, ещё в ранней юности, когда он впервые понял, что смерть — это просто работа, а работа — это просто способ выжить в мире, который не оставил ему иного выбора. Мир Империи Аэллар был жесток и несправедлив, он делил людей на тех, кто рождался под золотыми балдахинами и с серебряной ложкой во рту, и тех, кто появлялся на свет в грязных подвалах, на сырой соломе, среди крысиного писка и пьяных криков. Он делил людей на тех, кто имел право на магию, передаваемую по наследству и тщательно охраняемую, и тех, кому за одно лишь упоминание о ней всуе грозила каторга или очищающий костёр на центральной площади. Тайлер принадлежал ко второй категории, и за годы жизни в этом мире он усвоил главный, непреложный закон: выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто умеет вовремя исчезнуть, стать невидимым, слиться с тенью, стать её частью. Он довёл это умение до совершенства, граничащего с искусством. Он превратил своё тело в послушный, отлаженный инструмент, а разум — в холодную, расчётливую машину, не знающую колебаний и сомнений. И всё же где-то глубоко внутри, за всеми этими защитными стенами, за годами тренировок, крови и боли, за бесчисленными смертями, к которым он приложил руку, продолжала тлеть крошечная, едва заметная искра — не то воспоминание, не то тень воспоминания о том, кем он был до того, как стал тем, кем стал.

Он уже собирался затушить свечу и забыться коротким, тяжёлым сном без сновидений, который был единственной доступной ему формой отдыха, когда в дверь постучали. Звук был тихим, но отчётливым, и в нём было нечто такое, что заставило Тайлера мгновенно напрячься, как натянутую струну. Три быстрых удара, короткая пауза, два медленных. Код Старой Гильдии. Той самой, которой не существовало уже двенадцать лет, с тех самых пор, как имперская тайная стража провела серию скоординированных ночных облав, ворвавшись одновременно в десятки убежищ и вырезав почти всех её членов, не щадя ни стариков, ни учеников. Это была бойня, о которой до сих пор шептались в тёмных углах таверн, но никогда — громко. Тайлер был одним из немногих, кому удалось уйти в ту ночь, — благодаря своему звериному чутью, которое редко его подводило, и способности предвидеть опасность за несколько минут до того, как она становилась неизбежной. Он не верил в предчувствия, считал их проявлением обострённого, натренированного восприятия, но не мог отрицать, что в ту ночь, двенадцать лет назад, что-то заставило его не пойти на общее собрание гильдии, которое закончилось кровавой резнёй. Какое-то смутное, необъяснимое беспокойство, какое-то ощущение, что воздух в тот вечер был слишком плотным, слишком сладким, слишком опасным.

Рука Тайлера скользнула под стол, к рукояти метательного ножа, спрятанного в специальном пазу, вырезанном в толстой деревянной столешнице так искусно, что обнаружить его мог только тот, кто знал, куда смотреть, или тот, кто был готов перевернуть весь стол вверх дном. Нож был его старым другом, верным и безотказным, с клинком из закалённой стали, отполированным до зеркального блеска, и рукоятью, обтянутой потемневшей от многолетнего пота кожей. Тайлер мог метнуть его с точностью, которая казалась почти сверхъестественной, попадая в узкую щель между доспехами или в глаз противника с расстояния в двадцать шагов. Но сейчас он не спешил. Вместо этого он замер, превратившись в статую, и прислушался к звукам за дверью, стараясь дышать ровно и бесшумно. Дождь стучал по крыше, ветер завывал в щелях старых оконных рам, и в этом шуме трудно было различить шаги или дыхание, но Тайлер умел выделять главное из общего хора звуков. За дверью стоял один человек. Он не переминался с ноги на нет, не шаркал, не кашлял, не зевал — стоял неподвижно, как статуя, и это было самым тревожным. Обычный человек, ожидая, когда ему откроют, не может стоять так тихо. В нём всегда есть какое-то движение — нервное, бессознательное, выдающее его присутствие. Этот же человек, казалось, вообще не дышал.

После долгой паузы стук повторился — на этот раз с лёгким, почти неуловимым смещением ритма, словно стучавший знал, что за дверью слушают, и хотел показать, что он тоже умеет ждать, что у него тоже есть время, и что он не уйдёт, пока не добьётся своего. Тайлер бесшумно поднялся со стула, пересек небольшую комнату и встал сбоку от дверного косяка, так, чтобы его не было видно в щель, если бы гость вздумал заглянуть внутрь. Половицы под его ногами не скрипнули — он знал, на какие именно места нужно наступать, чтобы двигаться абсолютно бесшумно, и это знание, отточенное годами практики, не раз спасало ему жизнь. В комнате было темно, лишь колеблющееся пламя догорающей свечи отбрасывало на стены причудливые, пляшущие тени, и Тайлер чувствовал себя частью этой тьмы, её продолжением, её естественным обитателем, выросшим в ней и научившимся использовать её как оружие.

— Кто? — его голос прозвучал глухо, словно он говорил сквозь сжатые зубы, и в нём не было ни тени страха, ни тени любопытства — только холодная, ледяная настороженность, доведённая до автоматизма, ставшая его второй натурой.

— Ветер с востока приносит новости, — ответил из-за двери тихий, лишённый интонаций голос, спокойный и ровный, как поверхность застывшего пруда. — Открой, Тайлер. У меня нет времени на игры.

Он узнал этот голос. Или, точнее, узнал манеру говорить — так разговаривали люди, привыкшие отдавать приказы и не привыкшие их повторять, люди, для которых время было ценнее золота, а слова — дороже жизней. В этом голосе не было прямой угрозы, но была спокойная, непоколебимая уверенность, свойственная тем, кто знает, что за ними стоит сила. И всё же Тайлер не мог избавиться от смутного, липкого ощущения, что этот голос он уже слышал раньше — возможно, много лет назад, в другой жизни, которая теперь казалась ему чужим, полузабытым сном.

Он отодвинул засов — старую железную щеколду, которую сам приделал к двери после того, как в его предыдущую квартиру, расположенную в ещё более сомнительном районе, вломились грабители, решившие, что одинокий, нелюдимый постоялец станет лёгкой добычей. Тот случай стоил грабителям жизней, а Тайлеру — переезда и дополнительной осторожности. Щеколда была грубой, некрасивой, но надёжной, и сейчас она поддалась с глухим, протяжным скрежетом, который в ночной тишине прозвучал особенно громко, как выстрел. Тайлер приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы видеть ночного гостя, но не дать ему возможности рвануться внутрь или просунуть руку. На пороге стоял человек в длинном дорожном плаще из плотной, тёмной, водоотталкивающей ткани с глубоко надвинутым капюшоном. Капли дождя стекали с его полы, образуя у ног тёмную лужицу, которая в мерцающем, неверном свете свечи казалась не водой, а расползающейся лужей крови. Лицо незнакомца скрывала густая тень, но Тайлер заметил тонкие, почти бескровные губы и острый, волевой подбородок, лишённый даже намёка на щетину. Пахло от гостя не мокрой шерстью, как можно было ожидать от человека, проделавшего долгий путь под проливным дождём, а чем-то сладковатым и одновременно терпким — ладаном, смешанным с сушёными травами, возможно, с добавлением редких, дорогих специй, которые в империи могли позволить себе только очень богатые люди.

— Входи, — Тайлер отступил в сторону, но ножа не убрал, продолжая сжимать его рукоять с той же небрежной, обманчивой лёгкостью, с какой другие держат перо или ложку. Он не собирался расслабляться в присутствии незнакомца.

Гость переступил порог, и свеча замигала, словно испугавшись его присутствия. Пламя дёрнулось, затрепетало, на мгновение уменьшилось почти до точки, а затем снова разгорелось, но уже неровно, с едва заметным синим отливом у самого основания фитиля. Тайлер машинально отметил это как ещё одну странность, хотя не придал ей особого значения — в старых домах, где гуляли сквозняки, пламя могло вести себя непредсказуемо. Гость снял капюшон, открывая лицо человека лет пятидесяти с глубокими, резкими морщинами, расходящимися от уголков глаз, и аккуратно подстриженной седой бородкой, обрамлявшей узкие, жёстко очерченные губы. Его волосы, тоже седые, были собраны на затылке в тугой, аккуратный узел, скреплённый простой костяной шпилькой. Одет он был в тёмно-серый камзол дорогого сукна, застёгнутый до самого горла, но без единого знака отличия или герба — так одевались либо доверенные слуги знатных домов, либо те, кто не хотел привлекать внимания и имел на то веские причины. На пальцах незнакомца не было колец, на шее — цепей или амулетов, и эта нарочитая, почти вызывающая простота сама по себе была признаком: человек настолько уверен в своём положении и в своей безопасности, что не нуждается во внешних атрибутах власти или защиты.

— Уютно у тебя, — произнёс гость, оглядев комнату с откровенным пренебрежением, смешанным с холодным, оценивающим любопытством. — Хотя для человека с твоей репутацией я ожидал чего-то более... внушительного. Говорят, ты лучший в своём деле. А живёшь как нищий монах-отшельник.

— Репутация не греет, — Тайлер закрыл дверь и вернулся к столу, но садиться не стал, предпочитая стоять так, чтобы между ним и гостем всегда оставалось не менее трёх шагов. Он не знал, кто этот человек и на что он способен, а в таких ситуациях он предпочитал держаться на безопасном расстоянии. — И не кормит. Кто ты и что тебе нужно?

Гость медленно обвёл взглядом комнату, задержавшись на грубо оштукатуренных, местами потрескавшихся стенах, на узкой кровати, заправленной с военной аккуратностью, на единственном стуле и столе, на тёмных пятнах сырости, проступавших в углах. Его лицо не выражало ни брезгливости, ни сочувствия — только спокойное, почти клиническое внимание, с каким врач осматривает пациента или следователь — место преступления. Затем он снова посмотрел на Тайлера, и в его глазах, серых, как осеннее небо перед бурей, мелькнуло нечто похожее на отстранённое одобрение.

— Меня зовут Орвин, — сказал он наконец, растягивая слова, словно дегустируя их на вкус. — Я представляю интересы человека, которого ты никогда не видел и, скорее всего, никогда не увидишь. Можешь называть его Кукольником, если тебе нужно имя.

Тайлер почувствовал, как по спине пробежал холодок, не имеющий отношения к ночной сырости. Он слышал это имя — Кукольник. Оно всплывало в пьяных, заплетающихся разговорах наёмников в тёмных, прокуренных углах таверн, в нервных исповедях контрабандистов, в предсмертном бреду тех, кого уже нельзя было спасти. Кукольник. Человек-легенда, человек-миф, существо, в существование которого верили и не верили одновременно. Никто не знал, существует ли он на самом деле, но все боялись произносить его имя вслух, словно одно упоминание могло привлечь его внимание. Говорили, что он дёргает за ниточки, управляя судьбами империи так же легко, как кукловод управляет марионетками, что его глаза и уши есть в каждом доме, в каждом дворце, в каждом храме. Говорили, что он знает всё о каждом, кто имеет хоть какую-то власть в Аэлларе, что его архивы содержат секреты, способные уничтожить целые династии. Говорили, что его не видел никто, но его присутствие ощущали все — как ощущают невидимый взгляд в темноте или холодное дуновение в наглухо закрытой комнате. И вот теперь человек, называющий себя его посланником, стоял в комнате Тайлера, в самом сердце Нижнего города, среди запахов гнили, сырости и дождя, и говорил о работе.

— И что же нужно Кукольнику от скромного исполнителя чужих приговоров? — Тайлер старался говорить ровно, не выдавая волнения, но внутри уже звенела натянутая струна, вибрируя на частоте, которую он узнал слишком хорошо. Так его тело реагировало на опасность — не паникой, не выбросом липкого страха, а холодной, ледяной сосредоточенностью, превращавшей мир в череду чётких, выверенных, почти математических движений.

— У него для тебя работа, — Орвин извлёк из-под плаща небольшой кожаный мешочек и небрежно бросил на стол. Мешочек упал с глухим, тяжёлым стуком, который сказал Тайлеру больше, чем любые слова. Такой звук издаёт золото — не серебро, не медь, а именно золото, плотное и тяжёлое, с характерным низким, густым отзвуком. — Это аванс. Половина. Остальное — по завершении.

Тайлер не спешил прикасаться к мешочку. Вместо этого он внимательно изучал лицо гостя, пытаясь прочитать в нём хоть что-то, кроме высокомерного, непроницаемого спокойствия. Орвин не выглядел нервничающим или напуганным. Он вёл себя как человек, абсолютно уверенный в своей безопасности, и это настораживало больше всего. В Нижнем городе не было безопасных мест, особенно для тех, кто разбрасывался золотом, и если Орвин не боялся, значит, у него были веские причины для этой уверенности. Возможно, за дверью ждали сообщники. Возможно, он сам был опаснее, чем казался на первый взгляд. Возможно, то и другое вместе.

— Я не беру заказы вслепую, — наконец произнёс Тайлер, тщательно подбирая слова, стараясь не выдать своего любопытства. — Сначала я должен знать, что требуется. Я не наёмный убийца, который хватается за любой мешочек с монетами, не спрашивая, чью кровь ему придётся пролить.

— О, это не заказ на убийство, — Орвин позволил себе лёгкую улыбку, похожую на трещину в камне — внезапную и не предвещающую ничего хорошего. — Если бы речь шла об устранении, Кукольник обратился бы к кому-нибудь попроще. Кому-нибудь, кого не жалко потерять. Нет, задача иная. Ты должен выведать секрет.

— У кого? — Тайлер прищурился, чувствуя, как внутри него нарастает напряжение.

— У императора Драго III.

На несколько секунд в комнате повисла густая, почти осязаемая тишина, нарушаемая только монотонным стуком дождя за окном и тихим потрескиванием догорающей свечи. Тайлер почувствовал, как губы невольно растягиваются в улыбке — не потому, что ему было смешно, а потому, что абсурдность предложения требовала хоть какой-то реакции. У императора. У самого охраняемого человека в империи. У того, кто не покидает Золотой Чертог без сотни гвардейцев, чьи покои защищены магическими барьерами, о которых ходят легенды, способные напугать даже бывалых магов. У человека, чьё имя произносят с благоговением, чьё изображение чеканят на монетах, чью волю исполняют как закон богов. Выведать у него секрет. Секрет, который он хранит двадцать лет. Секрет, о котором не знает никто — или почти никто.

— Ты сумасшедший, — сказал он наконец, и в его голосе не было ни страха, ни гнева, только усталое недоумение. — Или твой Кукольник сумасшедший. Или вы оба сумасшедшие. Выведать секрет у императора? Ты понимаешь, о чём просишь? Это всё равно что попросить меня достать луну с неба или вычерпать океан ложкой. Император — сакральная фигура, его охраняют не только люди, но и магия, древняя, запретная, о которой простым смертным не положено даже знать. Если бы это было возможно, кто-нибудь уже сделал бы это.

— Возможно, кто-нибудь уже пытался, — спокойно ответил Орвин, пожимая плечами. — Возможно, многие пытались. И все они мертвы. Поэтому Кукольник и выбрал тебя — не потому, что ты лучший, хотя ты действительно неплох, а потому, что у тебя есть то, чего не было у других. Или, точнее, то, чего у других уже нет.

Тайлер нахмурился, чувствуя, как в словах гостя зреет какой-то скрытый, невысказанный намёк. Что-то личное, что-то, касающееся его самого. Что-то, о чём он, возможно, даже не догадывается. Но Орвин, судя по всему, не собирался вдаваться в подробности, и расспрашивать его было бы пустой тратой времени. Люди, подобные Орвину, говорили ровно столько, сколько считали нужным, и ни словом больше. Они умели хранить секреты, и этот навык был у них в крови.

— Выслушай до конца, — продолжил Орвин, словно почувствовав колебания Тайлера, его внутреннюю борьбу между осторожностью и любопытством. — Двадцать лет назад, сразу после коронации, Драго III сделал нечто такое, что изменило ход истории империи. Никто не знает, что именно. Никто из тех, кто был рядом с ним в ту ночь, не дожил до рассвета. Архивы за тот период уничтожены или засекречены так глубоко, что даже Кукольник не смог до них добраться. Но есть то, что не скроешь ни за какими печатями. Есть люди, которые помнят. Есть слухи, обрывки разговоров, случайные оговорки, доносы, исповеди. И все они указывают на одно: император хранит секрет, который может стоить ему короны. Или жизни. Или того и другого.

Тайлер слушал молча, не перебивая, позволяя словам Орвина оседать в его сознании, как оседает дорожная пыль после проезда кареты. В его голове уже начали складываться первые версии, первые предположения, первые обрывки возможных планов. Профессиональная привычка — раскладывать любую информацию по полочкам, искать связи, выстраивать логические цепочки, просчитывать варианты. Двадцать лет назад. Коронация. Что-то произошло. Что-то, о чём не знает никто. Что-то, что может уничтожить императора. Но что именно? И почему Кукольника это волнует? И почему он выбрал именно его, Тайлера?

— И ты хочешь, чтобы я его выкрал? Выведал? Каким образом? Проникнул во дворец? Втёрся в доверие к придворным? Подслушал разговоры, которые ведутся за закрытыми дверями? — Тайлер говорил быстро, резко, словно выплёвывая слова, но внутри него уже начал пробуждаться интерес — тот самый азарт, который он давно считал похороненным под грудой цинизма и усталости.

— Это уже твоя забота, — Орвин снова пожал плечами, и это движение было настолько естественным и одновременно аристократичным, что Тайлер невольно задумался, кем на самом деле был его гость. Он двигался, как человек, привыкший к роскоши и комфорту, но говорил, как человек, привыкший к интригам и тайнам. — Ты известен тем, что используешь нетривиальные методы. Ты ассасин и детектив в одном лице. Ты умеешь находить то, что другие считают недоступным. Ты проникаешь туда, куда не проникают другие. Поэтому Кукольник и выбрал тебя. Ему нужен не просто исполнитель, а мыслитель, стратег, человек, способный видеть то, что скрыто от обычного глаза.

Тайлер медленно обошёл стол и остановился у окна, глядя на мутные потоки дождя, стекающие по стеклу. Дождь усилился, и теперь вода сплошной пеленой закрывала вид на улицу, искажая очертания спящего города, превращая его в размытое, сюрреалистичное полотно. Где-то далеко, на холме, возвышались шпили Золотого Чертога — резиденции императора, символа его власти и величия. Даже отсюда, из Нижнего города, эти шпили, подсвеченные магическими огнями, казались чем-то нереальным, принадлежащим другому миру. Миру, в котором не было места таким, как Тайлер. Миру, в котором магия была не запретным искусством, а повседневной реальностью, а решения принимались не ножом в тёмном переулке, а росчерком пера на пергаменте, скреплённым императорской печатью.

Он думал о том, что этот заказ — не просто работа. Это вызов. Дерзкий, почти самоубийственный вызов. Это возможность сделать то, что никто не делал до него. Это шанс прикоснуться к тайне, которая определяла судьбы миллионов людей, к тайне, которая, возможно, была связана с его собственным прошлым. И, возможно, — только возможно — это шанс найти ответы на вопросы, которые мучили его двадцать лет.

— Допустим, я соглашусь, — произнёс он, не оборачиваясь, продолжая смотреть на шпили Золотого Чертога. — Что будет, если я не справлюсь?

— А вот это хороший вопрос, — в голосе Орвина впервые появилось нечто похожее на одобрение, смешанное с холодной угрозой. — Неустойка — смерть. Не только твоя, но и тех, кто тебе дорог. У Кукольника нет времени на повторные попытки и нет терпения для объяснений. У тебя будет три месяца. Если за это время ты не принесёшь ему секрет — тебя найдут. Где бы ты ни прятался, как бы ни менял имена и лица. Найдут и убьют. Медленно. И всех, кто знал тебя, — тоже.