Переполох

Ермолаев покивал, как китайский болванчик.

Колыбелкин сел за соседний стол, взял лист бумаги, и начал записывать. Он старался сосредоточиться на цифрах, на состоянии материалов, на количестве гнилых бревен. Но в голове все время всплывала картинка — туман, штабель, и полковник, который смотрит вслед уходящей женщине.

«Так вот ты какой, академик и снабженец», — подумал он. — «Строишь планы, воюешь за качество, а сам...»

Он не додумал. Потому что в этот момент Ермолаев, опомнившись и пытаясь выслужиться, выдвинул ящик стола и достал какую-то старую, пожелтевшую папку.

— Вот, товарищ полковник, — сказал он дрожащими руками, — накладные за июль. Там еще Панцирев подписывал. Может, там что-то найдете?

Аксенов взял папку, открыл. И нахмурился.

— А это что? — спросил он, показывая на какой-то документ. — Кто подписывал этот приход?

— Это... это... — Ермолаев замялся. — Это Панцирев. Он тогда еще был проректором. Он сказал, все по плану.

— Здесь цифра не сходится с накладной, — медленно сказал Аксенов. — Здесь на тридцать кубометров больше, чем в приемном акте. Куда делся лес?

Колыбелкин поднял голову. Сердце его екнуло. Двести семьдесят две тысячи. Он смотрел на ту же папку, которую видел в своем кабинете. Те же цифры. Те же несостыковки.

— Ермолаев, — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал, — а где остальные документы? За август, за сентябрь?

— Так нету, — развел руками Ермолаев. — Панцирев их увез, когда уходил. Сказал — для отчета в Министерство.

Колыбелкин и Аксенов переглянулись. В этом взгляде было что-то общее. Понимание того, что они столкнулись с чем-то большим, чем просто гнилой лес и нерадивый складской начальник.

— Кто в Министерстве отвечает за лес? — спросил Аксенов тихо.

— Э-э... — Ермолаев нервно потер лоб. — Мурашкин. Александр Петрович. Он с Панциревым... ну, дружили.

— Дружили, — эхом повторил Аксенов. И посмотрел на Колыбелкина. — Николай Иванович, мне кажется, нам нужно как следует перетряхнуть старые бумажки. Ваши профсоюзные архивы. Есть у вас доступ к старым отчетам? К актам комиссий?

— Есть, — сказал Колыбелкин. — Но это ведь все... Как бы сказать... формальность. Это не уголовное дело.

— Пока не уголовное, — ответил Аксенов. — Но кто знает, что из этого может выйти.

Он закрыл папку и встал.

— Ермолаев, — приказал он, — завтра с утра вы приносите мне все накладные, которые у вас остались. Все до единой. Понял?

— Понял, — выдохнул Ермолаев. Он был бледным, как бумага.

Аксенов вышел из конторы. Колыбелкин последовал за ним.

На улице моросил дождь. Туман начал рассеиваться, и вдали, за рекой, стали видны контуры леса — темные, мрачные, как огромная стена.

— Колыбелкин, — сказал Аксенов, не оборачиваясь. — Вы знаете, что такое чувство долга?

— Знаю, — ответил тот.

— А чувство тревоги? — Аксенов повернулся. В его глазах была сталь. — Я чувствую тревогу. Потому что здесь воруют не лес. Здесь воруют наше будущее. План стройки сорвется, если мы не найдем эти документы. А значит, люди не получат квартиры. А значит, будут жалобы в партком. И этот институт... — он обвел рукой серое небо, мокрые штабеля, унылые постройки, — этот институт развалится. Как гнилое бревно.

Он помолчал.

— Помогите мне, Николай Иванович. Это не просто профсоюзное дело. Это — честь.

Колыбелкин стоял под дождем и смотрел на этого человека. Он видел, как Аксенов защищает Зинаиду Петровну. Как пытается навести порядок. Как ищет правду в гнилом лесу.

И чувствовал, что еще неделю назад он, Колыбелкин, такой же честный и прямой, как этот полковник. А сейчас он уже запутался. Потому что знал, что Панцирев был другом Ермолаева. И что Мурашкин из Министерства — давний знакомый директора. И что в этой истории все не так просто, как кажется.

Он вздохнул.

— Хорошо, Егор Михайлович. Я помогу. Но мы должны действовать осторожно. Люди здесь... у них длинные языки.

— Осторожность — это для трусов, — усмехнулся Аксенов. — А мы с вами, кажется, не трусы. Но я вас понял. Давайте потихоньку.

Они пожали друг другу руки, и Колыбелкин пошел к УАЗу. Дядя Вася уже дремал на водительском месте, приоткрыв окно.

— Ну что, доцент, — хрипло спросил дядя Вася, когда Колыбелкин сел, — нашли правду?

— Нашли, — сказал Колыбелкин, отряхиваясь. — Только не знаю, что с ней делать.

— А ты делай, как деды учили, — улыбнулся шофер, заводя мотор. — Правда всегда наружу вылезет. Хоть в гнилом лесу, хоть в чистом поле. Не боись.

«УАЗ» тронулся, оставляя за собой туман, сырость и запах гнилой древесины.

Колыбелкин смотрел в боковое стекло, где мелькали мокрые заборы, пустые улицы и редкие прохожие в плащах. Он думал о том, что его тихая, спокойная жизнь научного сотрудника закончилась. Теперь он был председателем профкома, и перед ним стояла не простая задача — разобраться, куда делись двести семьдесят две тысячи рублей народных денег.

Он закрыл глаза и вспомнил отца. Отец всегда говорил: «Николай, в этой жизни есть две вещи, за которые стоит бороться — правда и любовь. Все остальное — суета».

Колыбелкин открыл глаза. Вдалеке показались огни города. Огни советского города. Города, который жил своей обычной жизнью, не зная о войне, которая начиналась в одном из его НИИ.

— Ну что ж, — прошептал он, — начнем войну.

Дождь кончился. Небо над Театральной площадью начало проясняться, и в разрывах облаков показалось бледное октябрьское солнце.

Он знал, что завтра начнется настоящая работа.

Глава 3. Безалкогольная свадьба

Ноябрь 1986 года. Суббота, около семи вечера.

Дворец культуры «Россия». Парадный зал с колоннами и хрустальными люстрами. Фойе, буфет, лестницы, пахнущие елкой и лаком для пола.

За окнами Дворца культуры «Россия» ноябрь стоял на пороге зимы, но пока только дразнил — сыпал мелкой крупой, которая таяла на асфальте, оставляя мокрые разводы, похожие на слезы. Ветер, продувной и злой, метался между театральных колонн, срывал с прохожих шапки и завывал в водосточных трубах, словно тосковал по лету. Город в этот вечер казался огромной гостиной, где погасили свет и оставили только уличные фонари — тусклые, оранжевые, с ореолами мокрого снега.

Но внутри, за массивными дубовыми дверями, свадьба цвела махровым цветом советского застолья, лишенного главного — градуса.

Дочь начальника планового отдела, Ирочка Звонкова, выходила замуж за молодого инженера из проектного отдела, Витьку Смирнова. Свадьба была скромной — без банкета, без шампанского, без традиционных «Горько!», которые неизменно вели бы к употреблению спиртного. Это был ноябрь восемьдесят шестого, и эпоха сухого закона накрывала все торжества своей безжалостной и трезвой ладонью.

Колыбелкин стоял у входа в парадный зал и чувствовал себя не гостем, а скорее стражем порядка. Он был председателем профкома, а значит, отвечал за организацию свадьбы в части культурной программы и… дисциплины. Трудовой коллектив должен был показать пример обществу борьбы за трезвость.

— Николай Иванович, — к нему подскочила раскрасневшаяся Раечка в нарядном платье, — вы не видели, куда поставили лимонад? А то Ирочка переживает, мало будет.

— На первом столе, с той стороны, — устало махнул рукой Колыбелкин.

Он оглядел зал. Столы, накрытые белыми скатертями, стояли буквой «П». На каждом — лимонад в графинах, минеральная вода, компот из сухофруктов. Салаты — оливье, селедка под шубой, мимоза. На горячее — курица по-киевски и картофель по-деревенски. Все как у людей. Только без главного.

Гости сидели нарядные — женщины в платьях, мужчины в костюмах, с перевязанными ленточками на лацканах. Но в глазах их читалась какая-то странная пустота. Они улыбались, чокались лимонадом, кричали «Горько!» и целовались, но в каждом взгляде скользила мысль: «А где же... ну, вы понимаете».

Колыбелкин понимал. Он и сам бы выпил. Но не мог.

Он прошелся по фойе. Здесь было прохладно, пахло старым паркетом и лаком. По стенам висели стенды с фотографиями лучших ударников труда и какой-то ветхий плакат «Партия — ум, честь и совесть нашей эпохи!». Плакат был выцветший, 1978 года — тогда еще Брежнев был жив и улыбался с трибуны.

Колыбелкин направился в буфет.

Буфет Дворца культуры был небольшим помещением, заставленным столиками с мраморными столешницами. Здесь обычно продавали пирожные, пирожки с капустой и кофе. Но сегодня буфет работал на полную катушку — здесь подавали гостям чай, кофе и тот самый лимонад, который был в дефиците.

За стойкой стояла тетя Груша — грузная женщина с добрым лицом и большим опытом работы в общепите. Она ловко управлялась с чашками и блюдцами, одновременно подмигивая знакомым гостям.

— Николай Иванович, — окликнул кто-то его.

Колыбелкин повернулся. В углу буфета, за столиком, сидел человек в поношенном пиджаке. Седой, лысеющий, с мешками под глазами и дрожащими руками. Он пил чай из большой фарфоровой чашки и, казалось, был абсолютно один.

Это был Панцирев. Степан Кузьмич. Бывший проректор по хозчасти, уволенный «за систематическое нарушение трудовой дисциплины».

Колыбелкин почувствовал, как внутри все сжалось. С одной стороны, этот человек был врагом, символом старого порядка, который они пытались искоренить. С другой — Панцирев был живой легендой, и от него всегда можно было услышать то, чего не услышишь в официальных кабинетах.

— Степан Кузьмич, — Колыбелкин подошел к столу, — вы здесь?

— А где же мне еще быть? — усмехнулся Панцирев, не поднимая глаз. — Не на доске почета же. Садись, Коля. Чайку попей.

Колыбелкин сел напротив. Вблизи Панцирев выглядел еще хуже — лицо было желтоватым, отекшим, пальцы дрожали, когда он подносил чашку ко рту. Но глаза его — маленькие, хитрые, как у старого лиса — смотрели остро и цепко.

— Дай сюда, — сказал он, вытаскивая из внутреннего кармана пиджака небольшую плоскую фляжку. — Я тут на троих припас. Небось, замучился на безалкогольной свадьбе?