Глупое сердце

Дарья Димир

Глупое сердце

Глава

— Глупец! Когда-нибудь они всерьёз тебя покалечат.

Ловким движением Роланда выудила из рукава тёмно-красный шёлковый платок и приложила его к разбитой губе. Паскаль смотрел на принцессу, точно заколдованный, не смея ни двинуться, ни даже вздохнуть. От Роланды пахло сиренью и булочками — он вспомнил, с каким аппетитом та уплетала их за ужином, и улыбнулся. Из разбитой губы вновь выступила кровь.

— Ну вот опять, — с досадой пробормотала принцесса. — Возьми платок и поменьше улыбайся сегодня.

Паскаль покорно принял платок и спрятал улыбку. Сердце его дрогнуло и заколотилось, когда их с принцессой руки соприкоснулись — всего на мгновение, но зато какое! Он это мгновение будет вспоминать не раз и не два.

Паскаль и правда глупец. И сердце у него глупое. Угораздило же влюбиться в королевскую дочку — не только самую прекрасную, но и самую оберегаемую. Не в первый раз Паскаль получал тумаки от младших братьев Роланды, особенно от противного Тарлина. И хоть позорно было подставлять спину двенадцатилетнему сопляку, ударить принца в ответ значило лишиться головы, а этого Паскаль допустить не мог. Оставалось терпеть и надеяться урвать хоть крупицу девичьей жалости.

— Чего же ты смотришь? — спросила Роланда. — Ступай, пока мои братья опять не заскучали.

— Но ваш платок...

— Дарю. У меня таких — не пересчитать! А теперь иди.

Паскаль помчался в свою комнатушку, прижимая платок к груди. Губа его вскоре зажила, синяки на спине и боках сошли, а за ужинами он старался поменьше смотреть на принцессу и ничем не выдавать нежных чувств. Паскаль смотрел на короля и развлекал короля, а о Роланде почти не думал. Не думал о её прекрасных глазах, не прижимал шёлковый платок к губам и не трепетал от драгоценных воспоминаний.

Не думал он, как же!

Как тут не думать и как не смотреть, когда принцесса, такая прелестная, кружит в танце и изо всех сил старается не оступиться? Когда она во все глаза следит за фокусами Паскаля и умоляет его раскрыть свои секреты? Или когда звонко смеётся над его пантомимами? Паскаль понимал, что не смотреть совершенно невозможно, что это губительно для его молодого сердца — оно ради таких моментов теперь и билось.

— Не будет тебе спокойной жизни, — говорила ему матушка, вздыхая. — И мне не будет. Навлечёшь на себя беду, а я потом от горя в могилу сойду.

— Ты, матушка, обо мне не беспокойся, — успокаивал старушку Паскаль. — Я из любой беды выпутаюсь.

— Это ты верно говоришь. Взять хоть рождение твоё. Думала, помрёшь, а нет! Выпутался, и правда выпутался.

Паскаль действительно выпутывался из всех передряг. Выпутывался по-разному: иногда благодаря красивому голосу и причудливым фокусам, которые полюбились королю и подарили Паскалю место придворного шута; иногда благодаря быстрым ногам, уносившим его от неприятностей; иногда благодаря обходительной улыбке и манерам, против которых не могла устоять ни одна девица, даже самая сердитая.

В общем, жизнь у Паскаля была неплохой. Не идеальной, конечно, но он не смел жаловаться. Паскаль был сыт, одет и обут. Имел крышу над головой и время от времени мог подкинуть матушке несколько монет. Ничто его не беспокоило, ничто не выводило из равновесия, ничто не нарушало его крепкий сон.

А затем это блаженное ничто превратилось в нежную принцессу, которая пахла сиренью и любила тёплые булочки. Паскаль понял: прежней жизни пришёл конец, прежний покой был нарушен. Радости принцессы стали радостями самого Паскаля, а её горести и слёзы — незаживающими ранами на его сердце.

Одна из таких ран появилась свежим весенним утром. Паскаль застал принцессу у пруда: она разглядывала своё отражение, а её дородные компаньонки пристроились поодаль, кутались в шали и, позёвывая, переглядывались между собой. Паскаль поприветствовал их несуразным стихом и наспех сорванными цветами, а затем, указав на Роланду, спросил: