Театр механических кукол. Открытие театра

Лия отошла и оглядела сцену. Теперь ей казалось, что все куклы смотрят на неё — не прямо, а краем глаз, как люди, которые не хотят показывать своего интереса, но не могут удержаться. Она почувствовала, как воздух становится более электрическим, более напряжённым, как перед грозой. Волосы на её руках встали дыбом.

Она решила провести эксперимент. Вернувшись в будку, она взяла лист с только что написанным монологом и начала читать его вслух — медленно, с расстановкой, делая паузы в нужных местах. Она читала тихо, почти шёпотом, вкладывая в слова всю грусть, которая была у неё внутри. Грусть по несбывшимся надеждам, по потерянным возможностям, по людям, которые ушли и не вернулись.

«Он сказал, что вернётся через месяц, — читала Лия голосом куклы-принцессы. — Но месяц стал годом. А год превратился в десять лет. И я ждала. Каждый день я выходила на балкон и смотрела на дорогу. Но вместо него я видела только пыль, которую ветер гнал по камням. А потом я поняла: я больше не могу ждать. Потому что ждать может только живой. А я… я уже не живая».

Голос Лии дрогнул на последних словах. В зале воцарилась тишина — но не пустая, а наполненная, звонкая. И в этой тишине кукла на сцене медленно опустила руку и повернула голову в сторону будки. Глаза её, стеклянные и мёртвые, смотрели прямо на Лию.

Лия замерла. Ей казалось, что она теряет рассудок, но в то же время она чувствовала себя абсолютно трезвой. Она видела механическую голову, которая повернулась в её сторону, и она слышала в тишине едва различимый звук — будто внутри куклы заработали сотни маленьких шестерёнок, приходя в движение.

Она повторила последнюю фразу, на этот раз с другой интонацией — более спокойной, более нейтральной. Кукла осталась неподвижной, и шестерёнки затихли. Лия подождала несколько секунд и снова прочитала строку, вернувшись к прежней, трагической интонации. Кукла повернула голову снова.

«Она реагирует на интонацию, — поняла Лия. — Не на смысл, а на ритм, на вибрацию голоса. Она чувствует, когда я говорю с душой, и отзывается на это».

Лия была потрясена. Она знала, что механизмы могут быть сложными — она видела часы, которые показывали фазы луны, и музыкальные шкатулки, которые играли целые симфонии. Но чтобы механизм реагировал на эмоциональную окраску голоса… Это было немыслимо. Это было искусством, доведённым до совершенства.

Она вышла из будки и обошла сцену, изучая кукол. Теперь, когда она знала, что они могут слышать, она смотрела на них по-другому. Они больше не были просто бездушными манекенами — они были слушателями, реципиентами, почти актёрами. Каждая линия их фарфоровых лиц казалась ей исполненной значения, каждая поза — продуманной до мелочей.

Лия подошла к кукле в тёмно-синем платье с серебряной вышивкой. Её лицо было прекрасным, но в нём чувствовалась трагедия: линия рта чуть опущена, брови сдвинуты, как у человека, который видит кошмар, но не может проснуться. Лия протянула руку к её лицу, но не коснулась — просто провела пальцами в воздухе, ощущая почти физическую вибрацию, исходящую от куклы.

«Ты тоже меня слышишь?» — спросила Лия шёпотом.

Кукла не шевельнулась, но Лие показалось, что стеклянные глаза чуть блеснули — будто внутри них зажглась крошечная искра.

Она отошла от куклы и оглядела зал. Театр казался ей теперь более живым, более дышащим. Тени, отбрасываемые утренним светом, двигались по стенам, создавая причудливые узоры, и в этих узорах Лия видела лица, силуэты, фигуры. Где-то глубоко внутри театра тикали часы — ровно, неумолимо, как сердце. Лия поняла, что эти часы не просто отсчитывают время. Они отсчитывают что-то другое — ритм, который держит театр в равновесии.

Она решила исследовать здание дальше. Вчера она видела множество дверей, и сегодня ей хотелось узнать, что скрывается за ними. Особенно её интересовала одна дверь, которую она заметила в конце коридора — массивная, дубовая, без таблички, но с ручкой в виде бронзовой звёзды. Лия подошла к ней и попробовала открыть. Дверь не поддалась.

Она оглянулась в поисках ключа и увидела на стене небольшой крючок, на котором висел точно такой же ключ, как тот, что она нашла утром в вестибюле. Она взяла его, вставила в замочную скважину и повернула. Замок щёлкнул с удовлетворением — будто он только и ждал, чтобы его открыли.

Дверь приоткрылась, и Лия увидела узкую винтовую лестницу, ведущую наверх. Она колебалась несколько секунд, но любопытство пересилило. Она начала подниматься, и каждый шаг отдавался в каменных стенах эхом, похожим на чей-то шёпот. Лестница была тёмной, и Лия едва различала ступени — они были стёрты от времени, покрыты тонким слоем пыли и грязи.

Поднявшись на три пролёта, она оказалась перед ещё одной дверью — на этот раз более скромной, обитой потёртым зелёным сукном. На двери висела табличка с выцветшей надписью: «Архив. Строго запрещено входить без разрешения». Но разрешения у Лии не было, и всё же она толкнула дверь.

Архив оказался огромной комнатой с высокими потолками и узкими окнами, через которые пробивался свет. Вдоль стен тянулись стеллажи, заставленные коробками и папками. На полу лежали груды старых газет, театральных программок и эскизов костюмов. Воздух был густым, неподвижным, пропитанным запахом бумаги и чернил, и Лия сразу почувствовала себя как дома — она всегда любила старые архивы.

Она начала перебирать содержимое коробок. В одной из них лежали записные книжки какого-то механика — мелкие схемы, рисунки шестерёнок, сложные формулы, которые Лия не понимала. В другой — письма, адресованные человеку по имени Антон Григорьевич. Лия взяла одно из них и начала читать.

«Дорогой Антон, — писала некая Елизавета, — я не знаю, сколько ещё смогу работать здесь. Куклы всё чаще оживают по ночам, и я слышу их голоса в коридорах. Они зовут меня по имени. Они хотят, чтобы я говорила с ними. Но я боюсь. Боюсь, что если я скажу им слишком много, они перестанут быть куклами и станут кем-то другим. Это страшно. Это противоестественно. Но я не могу уйти. Ты понимаешь? Я не могу».

Лия перечитала письмо несколько раз. Голоса по ночам. Куклы, которые зовут по имени. Она вспомнила вчерашний скрип в коридоре, тиканье часов, которое она слышала везде. Может быть, театр действительно жил своей жизнью, и куклы были не просто механизмами, а чем-то большим?

Она продолжила исследовать архив и обнаружила ещё несколько писем, адресованных Антону Григорьевичу. В них Елизавета описывала свои страхи, свои сомнения, свою странную привязанность к куклам. «Я не могу спать по ночам, — писала она в одном из писем. — Мне кажется, что они смотрят на меня через стены. Я чувствую их взгляд, даже когда сижу в своей комнате. Они требуют внимания, требуют слов. Но я молчу. Я не знаю, что будет, если я заговорю с ними».

Лия отложила письмо и глубоко вздохнула. Она чувствовала, что стоит на пороге чего-то важного — тайны, которая была скрыта много лет. Но она не хотела делать поспешных выводов. Сначала нужно было понять механизм театра, его устройство, его правила.

Она вышла из архива и спустилась обратно в вестибюль. Старый служитель всё ещё не появлялся, и Лия чувствовала себя единственным живым существом в этом огромном, тихом здании. Но она больше не боялась. Скорее, она чувствовала себя исследователем, который ступает на неизведанную территорию.

Проходя по коридору, она заметила маленькую дверь, которую раньше не видела — она была почти скрыта за тяжёлой портьерой тёмно-зелёного цвета. Лия отодвинула ткань и увидела табличку с латунными буквами: «Мастерская тишины. Зона покоя механизмов. Посторонним вход воспрещён».

Сердце Лии забилось быстрее. Она вспомнила, что в плане (который она мысленно составила для себя) это место было одним из самых интригующих. Мастерская тишины — место, где куклы «отдыхают». Это звучало почти как сказка. Она толкнула дверь, и она открылась легко, без скрипа.

Комната была небольшой, круглой, с низким потолком, в центре которого висела лампа с абажуром из тёмного стекла. Свет был мягким, приглушённым, почти голубым, и в нём угадывались очертания фигур, стоящих вдоль стен. Лия вошла и остановилась, давая глазам привыкнуть к полумраку.

Куклы стояли в ряд, и все они были в странных, неестественных позах. Одна сидела на корточках, прижав руки к груди, как будто ей было холодно. Другая стояла на одной ноге, слегка согнув другую в колене, и её голова была опущена так низко, что подбородок почти касался плеча. Третья лежала на длинном столе, покрытом тёмным бархатом, и её руки были скрещены на груди, как у покойника.

Лия медленно прошла по комнате, разглядывая каждую куклу. Все они были сделаны с невероятной точностью, но в них было что-то нечеловеческое, что-то, что отличало их от статуй или манекенов. Их лица были спокойными — даже слишком спокойными, как будто они находились в глубоком сне. У некоторых были закрыты глаза, у других — полуприкрыты, и казалось, что они видят сны.

Лия подошла к кукле, лежащей на бархатном столе. Это была женщина в старинном платье, с высокой причёской, усыпанной искусственными жемчужинами. Её лицо было бледным, но не мертвенно-бледным, скорее похожим на цвет слоновой кости. Ресницы были длинными, тёмными, и на щеках горел слабый румянец. Лия протянула руку и коснулась щеки куклы — кожа была тёплой, почти как у человека.

Она отдёрнула руку и отступила на шаг, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Тёплые куклы. Куклы, которые дышали. Или, по крайней мере, казалось, что дышат. Лия прислушалась — в комнате было тихо, но она слышала что-то похожее на очень тихое, почти незаметное гудение. Оно исходило от всех кукол сразу, как будто внутри каждой из них работал крошечный механизм, поддерживающий что-то очень важное.

В центре комнаты стоял старый патефон, его рожок был направлен вверх, и на пластинке, лежащей на диске, была вырезана только одна дорожка. Лия повернула ручку, и патефон заиграл — очень тихо, почти беззвучно. Это был звук, похожий на далёкий ветер, на шум моря, на дыхание спящего человека. Лия поняла: это звук тишины. Не отсутствие звука, а его особая форма, которая успокаивала, усыпляла, помогала механизмам отдыхать.

Она стояла в центре Мастерской тишины, слушая этот звук, и чувствовала, как её собственное дыхание замедляется, подстраиваясь под ритм патефона. Ей стало хорошо, спокойно, почти блаженно. Она закрыла глаза и позволила себе раствориться в этом ощущении.

И вдруг она услышала шёпот. Очень тихий, почти неразличимый, но отчётливый: «Слова… где слова…»

Лия открыла глаза и оглянулась. В комнате никого не было, только куклы. Но шёпот не повторился. Она подошла к патефону и остановила его. Тишина стала абсолютной — не той, что играла на пластинке, а настоящей, плотной, как вата. И в этой тишине она снова услышала шёпот: «Слова… дай нам слова…»

Она повернулась к кукле, лежащей на столе. Её глаза были закрыты, но губы чуть шевельнулись — только на мгновение, почти незаметно. Лия наклонилась ближе и прошептала в ответ: «Я принесу вам слова. Я обещаю».

И в тот же миг ей показалось, что по комнате пробежал электрический ток — невидимый, но ощутимый. Волоски на её руках встали дыбом, а в воздухе запахло озоном, как после грозы. Лия отступила и вышла из Мастерской тишины, закрыв за собой дверь.

Сердце её колотилось, но она чувствовала странное спокойствие. Она дала обещание, и она должна была его выполнить. Куклы хотели говорить. Она должна была дать им голос.

Она вернулась в суфлёрскую будку и снова села за стол. Перо уже ждало её, и чернила были готовы. Она взяла чистый лист и начала писать — быстро, почти лихорадочно, слова лились потоком, как будто их кто-то диктовал. Она не контролировала процесс, она просто записывала то, что слышала внутри себя.

Слова были о тишине. О том, как важно молчать, чтобы услышать себя. О том, как механизмы, лишённые голоса, могут сойти с ума от одиночества. О том, что даже у кукол есть душа — или, по крайней мере, её подобие. Лия писала, не останавливаясь, и когда она закончила, перед ней лежал монолог на три страницы — длинный, сложный, полный метафор и образов.

Она прочитала его про себя и почувствовала, как по коже пробегают мурашки. Это было сильно. Это было честно. И это было именно то, что нужно было куклам.

Лия вышла из будки и направилась к сцене. Она хотела прочитать монолог куклам — не для того, чтобы проверить их реакцию, а для того, чтобы поделиться с ними тем, что она написала. Она чувствовала, что это правильно.

Она встала в центре сцены, лицом к зрительному залу, и начала читать. Голос её звучал ровно и чётко, но в нём слышалась глубокая эмоция:

«Я помню время, когда я была деревом. Я стояла в лесу, и ветер шевелил мои листья. Я слышала пение птиц, шум дождя, голоса людей, которые проходили мимо. Я была частью мира. А потом пришли люди с инструментами, и они превратили меня в доски, в шестерёнки, в руки и ноги. Они дали мне форму, но они забрали мою душу. Я стала куклой. И я научилась молчать. Но внутри меня есть тишина, которая ждёт. Она ждёт слов, которые вернут меня к жизни».

Лия замолчала. В зале было тихо, но она чувствовала, что куклы слушают — все, от первой до последней. Она стояла неподвижно, и ей казалось, что воздух дрожит от напряжения.

И тогда одна из кукол шагнула вперёд.

Это была та самая кукла в тёмно-синем платье, которую Лия заметила раньше. Она шагнула медленно, с усилием, как будто её механизмы долго не использовались и требовали смазки. Но она шагнула — и замерла, глядя на Лию.

Лия смотрела на неё, не веря своим глазам. Кукла стояла на сцене, живая, дышащая, и ждала продолжения. Её глаза — стеклянные, холодные — смотрели на Лию с такой надеждой, что у Лии перехватило дыхание.

«Ты слышишь меня?» — спросила Лия шёпотом.

Кукла медленно кивнула — один раз, почти незаметно.

Лия улыбнулась. Она почувствовала, как на глазах выступают слёзы — слёзы радости, слёзы удивления. Она сделала шаг вперёд и протянула руку кукле. Кукла подняла свою — механическую, холодную — и коснулась пальцев Лии.

«Ты не одна, — сказала Лия. — Мы будем говорить вместе. Мы будем создавать мир, в котором слова живут. Ты и я. Мы это сделаем».

Кукла снова кивнула, и в её глазах зажглась искра — маленькая, но яркая, как звезда в ночном небе.

И в этот момент за спиной Лии раздался звук шагов. Она обернулась и увидела человека в тёмном пальто. Он стоял в проёме, в тени, но его янтарные глаза горели в полумраке. Лия узнала его — это был тот человек, что исчез вчера за дверью, тот, с фотографии в коридоре.

Он смотрел на неё с выражением, которое трудно было прочитать — то ли одобрение, то ли предостережение. Он молчал несколько долгих секунд, а потом произнёс:

«Ты сделала первый шаг, Лия. Но будь осторожна. Слова имеют силу. Особенно здесь. Особенно для них».

Он кивнул в сторону кукол и исчез в темноте так же бесшумно, как появился. Лия стояла на сцене, держа куклу за руку, и чувствовала, что мир вокруг неё изменился — стал более реальным, более живым, более настоящим.

Она осталась в театре до самого вечера. Она писала новые монологи, читала их куклам, наблюдала за их реакцией. Некоторые из них двигались всё более уверенно, другие — только чуть шевелили пальцами или поворачивали головы. Но все они слушали. Все они ждали слов. И Лия давала им эти слова.

Когда вечер опустился на Одессу, она вышла из театра, уставшая, но счастливая. Она шла по переулку, чувствуя, как ветер играет с её волосами, и улыбалась. Она знала, что завтра вернётся снова. И послезавтра. И каждый день, пока куклы не научатся говорить сами.

Она вышла на набережную, остановилась и посмотрела на море. Волны накатывали на берег, и в их шуме ей слышались слова — те самые, которые она писала сегодня. Она закрыла глаза и прислушалась.

«Тихий шаг в темноте», — прошептала она.

И эхо ответило ей из ночи.

---

Ночь опустилась на Одессу, но в Театре механических кукол горел свет. В Мастерской тишины куклы стояли неподвижно, но внутри них что-то менялось. Они готовились к утру, к новым словам, к новому голосу, который появился в их жизни. И впервые за много лет они чувствовали надежду. Надежду на то, что их услышат.

Глава 3. Владелец с янтарными глазами

Лия проснулась затемно, но в этот раз не от тревоги, а от странного чувства предвкушения. Ей казалось, что она не спала вовсе — всю ночь она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, и перед её внутренним взором проносились лица кукол, их стеклянные глаза, их почти живые руки, их механические сердца, которые тикали в такт с её собственным. Но сегодня к этим образам добавился ещё один — тот самый человек в тёмном пальто, с янтарными глазами, чей взгляд преследовал её даже во сне.

Она поднялась с кровати, чувствуя непривычную лёгкость в теле. Вчерашний день изменил её, и она знала это. Тот момент на сцене, когда кукла шагнула к ней, когда её механическая рука коснулась её пальцев, когда в стеклянных глазах зажглась искра понимания — всё это было не сном. Это было реальностью, более настоящей, чем всё, что она видела до этого. И сегодня она вернётся в театр, чтобы продолжить свой разговор с куклами — и чтобы узнать, кто же тот человек с янтарными глазами, почему он появился именно тогда, когда она стояла на сцене, и почему его слова звучали так странно.

Она оделась быстрее, чем обычно, даже не взглянув в зеркало. Ей не нужно было проверять своё отражение — она чувствовала себя живой, настоящей, готовой к новому дню. Она вышла из дома, и утро встретило её прохладным ветром с моря. Одесса просыпалась, и воздух был наполнен запахами свежего хлеба, кофе и рыбы с портовых складов. Чайки кружили над крышами, их крики переплетались с далёкими гудками пароходов, и Лия вдруг поняла, что любит этот город. Любит его хаос, его шум, его наглую, живую душу. Но теперь у неё был ещё один город, другой — город внутри театра, город механизмов и тишины, и он тоже требовал её любви.

Она свернула в переулок Каштановый, и, как всегда, мир вокруг изменился. Шум улицы стих, будто кто-то невидимый нажал на рычаг громкости. Здесь, среди старых каштанов и потрескавшихся стен, время текло иначе — медленнее, вязче, словно густой сироп. Лия шла по мостовой, и её шаги отдавались эхом от высоких стен, и в этом эхе ей слышалась тихая мелодия — что-то вроде старинного вальса, который играл невидимый оркестр где-то в глубине театра.

Когда она подошла к вывеске, она остановилась. Театр выглядел по-другому. Вчера он казался старым, потёртым, почти заброшенным, но сегодня он словно принарядился. Стены казались более чистыми, ставни были аккуратно закрыты, и даже резная кукла в поклоне, украшавшая вывеску, блестела так, будто её только что начистили до блеска. Лия подошла ближе и заметила, что металлические складки платья куклы сияли, отражая утренний свет, а её фарфоровое лицо, казалось, улыбалось — или это была игра света и тени?

Она постучала в дверь, но та открылась сама собой, как и вчера. Вестибюль встретил её тишиной и полумраком. Запах был другим — он пах не пылью и лаком, а свежим деревом, цветами и почему-то ладаном. Лия огляделась. Старый служитель стоял в углу, почти сливаясь с тенью. Он смотрел на неё с каким-то странным выражением — не то тревоги, не то ожидания. Лия хотела спросить у него, что происходит, но он опередил её.

— Сегодня будет важный день, госпожа Марченко, — сказал он тихо, и его голос прозвучал в тишине вестибюля как отдалённый звон колокола. — Вы должны быть готовы к тому, что увидите.

Лия нахмурилась.

— К чему я должна быть готова? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце уже начало биться быстрее.

Служитель не ответил. Он лишь кивнул в сторону коридора, ведущего к сцене, и сделал шаг назад, растворяясь в полумраке. Лия хотела окликнуть его, но он уже исчез, оставив её одну в странной, напряжённой тишине.

Она прошла по коридору, и каждый шаг отзывался в её груди эхом, будто она ступала не по паркету, а по собственному сердцу. Стены театра были такими же, как вчера, но теперь они казались ей более живыми, более дышащими. Она проходила мимо старых афиш, и лица на них смотрели на неё с другого конца времени, из прошлого, которое, казалось, всё ещё существовало здесь, за этими стенами. Она снова увидела фотографию труппы, и её взгляд на мгновение задержался на том самом человеке с янтарными глазами — он стоял на краю снимка, почти невидимый, но его присутствие чувствовалось отчётливее, чем лица других. "Кто ты?" — прошептала Лия, но фотография молчала.

Она дошла до суфлёрской будки, но не вошла в неё. Вместо этого она пошла к сцене, чувствуя неодолимое желание увидеть кукол. Когда она поднялась на сцену и оглядела зал, она замерла. Театр изменился. Вчера он был пустым и заброшенным, но сегодня в воздухе витало что-то новое — напряжение, электричество, ожидание. Бархатные драпировки на стенах были расправлены, и свет, проникающий через высокие окна, ложился на паркет ровными полосами, словно приглашая кого-то выйти на сцену. Куклы стояли на своих местах, но их позы изменились. Они были более живыми, более человечными. Одна кукла слегка наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то; другая подняла руку в жесте, который можно было истолковать как приветствие; третья, та самая в тёмно-синем платье, стояла ближе к рампе и смотрела прямо на Лию. В её стеклянных глазах, как и вчера, горела искра, и Лия знала, что эта искра не угасла.

Она подошла к кукле в синем платье и остановилась в нескольких шагах от неё.

— Доброе утро, — сказала Лия тихо, почти шёпотом. — Я вернулась, как и обещала.

Кукла не шевельнулась, но её глаза, казалось, стали чуть теплее, чуть ярче. Лия протянула руку и коснулась её плеча, чувствуя под пальцами прохладный металл и гладкую ткань платья.

— Сегодня будет важный день, — повторила Лия слова служителя, сама не зная, почему она это говорит. — Я чувствую это. Что-то должно произойти.

Она повернулась, чтобы оглядеть зал, и в этот момент воздух за её спиной сгустился, стал плотнее, холоднее, и она почувствовала, что она не одна. Обернувшись, она увидела его. Он стоял в глубине сцены, в тени, отбрасываемой кулисами, и смотрел на неё. Тот самый человек с янтарными глазами. Он был здесь. Он ждал её.

Лия замерла. Сердце её бешено колотилось, но она старалась не показывать страха. Она смотрела на него, и он смотрел на неё, и между ними было пространство, заполненное тишиной и светом, который сочился сквозь высокие окна. Он сделал шаг вперёд, и тень отступила от его лица. Теперь она могла разглядеть его лучше — бледная кожа, острые скулы, волевой подбородок, но усталые, глубокие глаза, в которых горели янтарные огоньки. Ему было около сорока, но его взгляд казался древним, как у человека, который видел слишком много и слишком мало.

Он не улыбнулся. Он просто смотрел на неё, как художник смотрит на незаконченную картину, оценивая, стоит ли добавлять новые штрихи или оставить всё как есть.

— Лия Марченко, — произнёс он тихо, и его голос был глубоким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой, которая делала его почти интимным. — Я хотел увидеть вас.

Лия сглотнула, собираясь с мыслями.

— Вы — владелец театра? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало.

Он кивнул, не отрывая от неё взгляда.

— Антон Григорьевич, — произнёс он, и в его голосе послышались нотки усталости, словно это имя было слишком тяжёлым для него. — Я владею этим театром, хотя иногда мне кажется, что он владеет мной.

Лия смотрела на него, и в голове её проносились обрывки мыслей. Антон Григорьевич — это имя было в письмах, которые она нашла в архиве. Елизавета писала ему о куклах, о ночных голосах, о страхе и привязанности. Значит, это он. Он был тем человеком, которому доверяла Елизавета. И он был здесь, перед ней, живой и настоящий, хотя на старых фотографиях он казался почти призраком.

— Я читала ваши письма, — сказала Лия, и в её голосе прозвучала смелость, которой она сама от себя не ожидала. — Те, что в архиве. От Елизаветы. Она писала вам о куклах.

На мгновение лицо Антона Григорьевича изменилось — тень боли пробежала по нему, и его глаза стали темнее, будто внутри них погас свет. Он отвернулся и посмотрел в сторону кукол, стоявших неподвижно на сцене.

— Елизавета была… — он замолчал, подбирая слова, — особенной. Она понимала театр так, как никто не понимал. Она чувствовала кукол, говорила с ними, и они отвечали ей. Она не боялась того, что видела, хотя должна была бояться.