Мари и королевства по ту сторону облаков

И послезавтра будет то же самое.

И через неделю.

И через год.

Потолка в темноте не было видно, но Мари всё равно нашла глазами то место, где шли трещины, и пересчитала их по памяти. Девятнадцать. Единственное дело на свете, которого от неё никто не требовал.

Вообще, если подумать, день у неё был устроен как коридор. Длинный, с дверями по обе стороны, и все двери открывались снаружи. Утро открывало мамино «вставай». Дорогу до школы — никто, и потому дорога была лучшей частью. Дальше расписание под стеклом открывало шесть дверей подряд, одну за другой, строго по звонку. А в конце коридора её ждал вечер и посуда.

И нигде, ни в одном месте этого коридора, не было ручки с её стороны.

За стеной кашлянул папа. Потом щёлкнул выключатель, и полоска света под дверью погасла.

Мари подумала про мамины шаги. Про то, как они остановились у двери, и как мама сказала «спокойной ночи», и как она, Мари, не ответила.

Можно было встать прямо сейчас, выйти в коридор и сказать это вслух. Четыре шага до двери, восемь до кухни. Мари даже подсчитала.

Она этого не сделала. Ночью такие вещи всегда кажутся невозможными, хотя ночью-то они как раз проще всего.

И тогда она начала загадывать.

Загадывать Мари умела: этому вообще-то учатся все дети, просто в разное время бросают. Главное правило — желание должно быть точным. Если попросишь неточно, тебе выдадут что-нибудь не то, и потом будешь сам виноват.

Сначала она загадала, чтобы отменили школу.

Потом подумала и отменила это желание сама: без школы придётся сидеть дома, а дома мама, а у мамы посуда.

Потом она загадала стать взрослой. Взрослым никто не говорит, что делать.

Но тут же вспомнила маму — как та вошла с двумя пакетами и как поставила их на пол. И как папа хмурится в свой телефон, где курс валют и погода на выходные. Что-то в этой картине не сходилось со словом «свобода», хотя Мари и не смогла бы объяснить, что именно.

Потом она загадала каникулы навсегда — и почти на этом остановилась. Но каникулы у неё уже были, целое лето, двадцать один день у бабушки и всё остальное во дворе, и к августу от них немного ломило в затылке.

Потом, уже на всякий случай, она загадала, чтобы Тамара Петровна забыла про завтрашнюю контрольную. Это было хорошее, надёжное желание, много раз проверенное поколениями школьников, и работало оно, как известно, ни разу.

Нет. Всё это было неточно.

Она повернулась на бок. В ногах кровати, тёплым тяжёлым комком, лежал Тапок.

Вот кто устроился правильно. Спит восемнадцать часов. Ест, когда захочет. Уходит, когда надоест. И ни один человек в этом доме ни разу не сказал ему: «Тапок, ты уроки сделал?»

— Как ты это устроил? — прошептала Мари.

Тапок не ответил. Коты никогда не отвечают на такие вопросы; они боятся, что мы поймём, насколько всё просто, и перестанем ими восхищаться.

А потом Мари вдруг вспомнила про дверь.

Ту самую, из сочинения. Обыкновенную дверь, стоящую посреди двора сама по себе, без стены, между гаражами и качелями. Она сочинила её в апреле и писала про неё сорок минут не отрываясь, и это были лучшие сорок минут той весны.

За дверью было море. Не очень большое — ровно такое, чтобы поместиться во дворе. К августу оно начинало высыхать, и его приходилось поливать из лейки.

«Тема не раскрыта. Пиши о том, что было на самом деле».

Листок до сих пор лежал в дальнем кармане портфеля, сложенный вчетверо.

И вот тут, лёжа в темноте, Мари наконец поняла, чего именно хочет.

Не отменить школу. Не стать взрослой. Не каникулы.

Она хотела туда, где есть такая дверь. И где за неё не ставят красную ручку поперёк страницы.

Она набрала воздуха и сказала — тихо, но очень отчётливо, потому что желание должно быть точным:

— Хочу попасть в мир, где никто никогда не будет заставлять меня что-либо делать.

Сказав это, она немного полежала и прислушалась.

Ничего не произошло.

Холодильник гудел. Сосед ходил. За окном проехала машина. Мари почувствовала себя глупо — так всегда чувствуешь себя, когда сказал что-то вслух пустой комнате, — натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

И вот теперь я вынужден кое о чём вас предупредить.

Желания, сказанные вслух в темноте, слышны гораздо дальше, чем нам кажется. Днём их заглушает всё остальное — холодильник, телевизор, лифт, чей-то разговор. А ночью дом пуст, и слово идёт далеко.

И тот, кто такие слова собирает, — а он существует, уж поверьте, — не разбирается в оттенках. Он не различает, что человек сказал и что человек имел в виду. Он берёт слова ровно такими, какими их произнесли, и выполняет их до последней запятой.

Мари сказала: «где никто никогда не будет заставлять меня что-либо делать».

Она имела в виду: где меня не будут дёргать по мелочам.

Она не имела в виду: где никто вообще ничего не делает. Где никто ничего не строит, не чинит, не готовит, не учит и не хочет. Где даже король не встаёт с постели, потому что вставать — это усилие.

Но её никто не переспросил.

Впрочем, ничего страшного тогда не произошло.

Просто в комнате вдруг сделалось очень тихо — тише, чем бывает.

Холодильник перестал гудеть. Сосед наверху перестал ходить. Вода в стене замолчала.

И будильник — тот самый, честный, который за всю свою долгую жизнь не опоздал ни на минуту, — сбился. Один раз. Между двумя «тик» помещалась крохотная пауза, которой там быть не полагалось.

Тапок поднял голову и посмотрел на окно.

За окном шёл снег. В апреле.

Мари этого уже не увидела: у неё как раз в эту секунду закрылись глаза, и она провалилась в сон — быстро, легко, как проваливаются только в детстве и только один раз в жизни.

А снег за окном шёл всё гуще и гуще, и был он, между нами говоря, вовсе не снег.

Будильник продолжал идти в темноте.

И это была последняя ночь, когда он шёл правильно.

Часть вторая. Заоблачное королевство

Глава пятая. Дверь, за которой нет коридора

Мари проснулась оттого, что было слишком светло.

Не так светло, как бывает, когда забыл задёрнуть штору. И не так, как бывает, когда проспал и солнце уже высоко. А так, будто кто-то поднёс к окну огромную белую лампу и держал её там всю ночь, дожидаясь, пока Мари откроет глаза.

Она полежала немного, щурясь.

Потолок был на месте. Трещины были на месте — все девятнадцать. Мари пересчитала их по привычке, не думая, и уже на четырнадцатой заметила, что что-то не так.

Тени.

Тени шли не в ту сторону.

Мари села.

Комната была её собственная, до последней мелочи. Стол, на котором со вчерашнего вечера стоял аккуратный курган из тетрадей и всякой всячины. Стул, на котором висела куртка, брошенная в четырнадцать тридцать пять. Шкаф, набитый вещами, которые туда запихнули не расправляя. Портфель у ножки стола, а в дальнем его кармане — яблоко и листок, сложенный вчетверо.

Всё было её. И всё было неправильное, потому что на всё это падал свет, которого в её комнате никогда не бывало.

Тапка на кровати не было.

Вот это Мари почему-то заметила раньше всего остального и почему-то сразу расстроилась.

— Тапок?

Голос прозвучал странно. Он не отразился от стен, как отражается обычно, а сразу куда-то ушёл, как уходит голос в поле.

Будильник стоял на тумбочке.

Он молчал.

Мари взяла его в руки и потрясла — так делают все люди с часами, хотя ни одни часы в истории от этого ещё не пошли. Стрелки не двигались. Внутри не тикало. Впервые за свою долгую честную жизнь будильник остановился, и Мари, глядя на него, почувствовала укол вины, хотя вроде бы ничего ему не сделала.

Она поставила его обратно и пошла к окну.

Двора за окном не было.

Не то чтобы там было пусто. Пусто — это когда ты видишь место, где чего-то нет. А тут смотреть было решительно не на что: белое, ровное, светящееся, и оно шло во все стороны сразу.

Мари отодвинула шпингалет и толкнула раму.

В комнату вошёл воздух — тёплый, чуть влажный, и он совершенно ничем не пах. Ни бензином, ни дождём, ни соседской готовкой, ни весной. Мари никогда раньше не замечала, что воздух вообще-то всегда чем-нибудь пахнет, — а тут заметила сразу, потому что пахнуть было нечем.

Она высунулась и посмотрела вниз.

Внизу были облака.

Они лежали слоями, как взбитая перина, до самого горизонта, и в них было что-то очень домашнее и очень страшное одновременно. Мари вцепилась в подоконник обеими руками, хотя падать вроде бы не собиралась.

Далеко, на самом краю белизны, из облаков поднималось что-то высокое. Башни. Много башен, штук девять, и все они стояли немного криво, будто их строили в спешке или, наоборот, очень долго и без всякого желания.

Мари закрыла окно.

Потом она сделала то, что на её месте сделал бы любой нормальный человек: ущипнула себя за руку.

Было больно.

Правда, честно говоря, это ничего не доказывает: во сне тоже бывает больно, просто мы об этом наутро не помним. Но Мари было двенадцать, она верила в щипок, и щипок её немного успокоил.

— Мам? — сказала она в сторону двери.

Никто не ответил.

И вот тут Мари наконец расслышала главное — то, что стояло в комнате с самого пробуждения и чего она не замечала, как не замечают собственного дыхания.

Тишина.

Не гудел холодильник. Не ходил сосед наверху. Не шумела вода в стене. Не проезжали машины. Не хлопал внизу подъезд. Не работал ни у кого телевизор.

Дом молчал весь целиком, и молчал он так основательно, будто молчал уже много лет.

Мари села на кровать и попробовала рассуждать разумно.

Разумных объяснений было три.

Первое: она спит. Против этого говорил щипок, а также то, что во сне никогда не бывает так подробно. Во сне не бывает царапины на двери, яблока в портфеле и вчерашней куртки на стуле — сон всегда что-нибудь да забудет.

Второе: она сошла с ума. Это Мари обдумывала дольше всего и в итоге отложила, потому что сумасшедшие, насколько она знала, не сидят на кровати и не составляют списки из трёх пунктов.

Третье было самое неудобное и самое простое, и потому она добралась до него последним.

Она вспомнила про снег в апреле. Про то, как перед самым сном в комнате вдруг сделалось очень тихо — тише, чем бывает.

Мари посмотрела на остановившийся будильник.

Что-то ночью всё-таки произошло. И это что-то, судя по всему, слушало очень внимательно.

Мари слезла с кровати и подошла к двери своей комнаты.

Обыкновенная дверь. Белая, с царапиной внизу — след от того дня, когда она в третьем классе решила подстричь дверь ножницами, и ей за это было.

За этой дверью полагался коридор. В коридоре — зеркало, вешалка, мамины сапоги и кухня в конце.

Мари взялась за ручку и остановилась.

И вот здесь я обязан обратить ваше внимание на одну мелочь, которую сама Мари в тот момент не заметила, — а зря, потому что это была самая важная мелочь за все двенадцать лет её жизни.

У этой двери была ручка с её стороны.

Помните её вчерашний коридор? Тот, где все двери открывались только снаружи? Где утро открывало мамино «вставай», а расписание под стеклом открывало шесть дверей подряд, строго по звонку?

Так вот: впервые за очень долгое время никто не собирался открывать эту дверь за неё.

Никто не звал. Никто не торопил. Никто не говорил: «Мари, ну сколько можно, все ждут».

Хочешь — открывай. Не хочешь — стой сколько угодно, хоть до вечера, хоть всю жизнь.

Мари простояла у двери, наверное, минуту.

Ей было страшно. И, к её собственному удивлению, страшно было не от белого света и не от облаков за окном. Страшно было именно от того, что никто не подгонял. Оказывается, когда тебя всё время дёргают, ты вообще не успеваешь испугаться — тебе просто некогда.

А потом она вспомнила.

Она вспомнила, как лежала в темноте и говорила вслух, тихо и очень отчётливо, потому что желание должно быть точным.

«Хочу попасть в мир, где никто никогда не будет заставлять меня что-либо делать».

Мари медленно улыбнулась.

Улыбка вышла ошалелая, во весь рот, — такая, какой у неё не было с апреля.

— Сработало, — сказала она.

И открыла дверь.

Коридора за ней не было.

Не было ни зеркала, ни вешалки, ни маминых сапог, ни кухни в конце. Порог был на месте — обыкновенный, деревянный, со стёртой краской. А сразу за порогом начиналась улица.

Настоящая улица: мостовая, фонари, дома по обе стороны. Только мостовая была выложена не камнем, а чем-то мягким и слегка светящимся, дома стояли вкривь и вкось, будто их поставили и забыли поправить, а вместо неба сверху, снизу и по бокам были облака.

Улица висела прямо среди облаков и никуда не опиралась.

Мари стояла на пороге босиком, в пижаме, с растрёпанными волосами, и держалась за косяк собственной комнаты.

По улице ходили люди.

Немного, человек шесть или семь, и все они двигались медленно — не потому, что устали, а так, будто торопиться было решительно не к чему. Один сидел прямо на мостовой и смотрел в облака. Никто не оглянулся на девочку, появившуюся в дверном проёме посреди улицы. Никто вообще не оглянулся ни на что.

Мимо, метрах в трёх, неторопливо проплыло облако — и, проплывая, слегка задело её ногу. Оно оказалось тёплым и щекотным, как дыхание.

— Ладно, — сказала Мари неизвестно кому.

И шагнула через порог.

Дверь за её спиной тихо, очень вежливо закрылась сама.

Впервые в жизни Мари сделала шаг, о котором её никто не просил.

И, между нами говоря, впервые в жизни ей никто не сказал, куда идти дальше.

Глава шестая. Улица среди облаков

Первое, что Мари узнала о новом мире: по нему было очень странно ходить.

Мостовая пружинила. Не проваливалась, нет — держала крепко, но при каждом шаге чуть-чуть оседала и потом медленно возвращалась обратно, как матрас, на котором прыгают уже лет двадцать. Идти по такой мостовой было весело первые тридцать шагов и утомительно все следующие.

Мари сделала эти тридцать шагов, обернулась — и остановилась.

Её дверь стояла посреди улицы.

Одна. Сама по себе. Белая, с царапиной внизу, в аккуратной деревянной раме, — и никакой стены вокруг. Ни дома, ни подъезда, ни квартиры. Просто дверь, поставленная прямо на мостовую, и с обеих сторон от неё свободно проплывали облака.

Мари обошла её кругом.

С той стороны было точно так же: дверь, рама и ничего больше.

И тогда у неё сжалось горло.

Потому что она это уже видела. Она это придумала — в апреле, за партой у окна, сорок минут не отрываясь. Обыкновенная дверь, стоящая посреди двора сама по себе, без стены, между гаражами и качелями.

«Тема не раскрыта. Пиши о том, что было на самом деле».

— Ну и как теперь, — сказала Мари вслух, ни к кому не обращаясь. — Раскрыта тема?

Дверь молчала. Двери в этом смысле ничем не лучше зеркал.

Мари вытерла нос рукавом пижамы, потом посмотрела на этот рукав, потом на свои босые ноги — и открыла дверь обратно.

За дверью, к её огромному облегчению, оказалась её комната.

Она натянула джинсы, свитер и кроссовки, причесалась пятернёй, взяла с полки резинку для волос — и, уже выходя, машинально сунула в карман листок из портфеля, сложенный вчетверо. Зачем — она бы не объяснила. Есть вещи, которые берут с собой не потому, что они нужны, а потому, что оставлять их не хочется.

Потом она вышла и снова закрыла дверь.

И пошла смотреть город.

Город был удивительный.

Не потому, что красивый, — а потому, что весь он, целиком, от первого дома до последнего, был не достроен.

Вот дом: три этажа, окна, крыльцо, всё как полагается. И крыши нет. Просто нет — стены кончаются, и дальше облака. И, судя по тому, как обтрепались края кладки, крыши там не было очень, очень давно.

Вот другой дом: сложен из кирпича до половины, а выше — из облаков, потому что облака ближе и таскать их легче.

Вот забор, у которого покрашены четыре доски. Пятая покрашена наполовину. Кисть лежит рядом. Краска в банке высохла так основательно, что превратилась в камень.

Вот мост через пустоту — красивый, с перилами, с фонарями. Он идёт, идёт, идёт и обрывается ровно посередине.

Вот статуя. Человек в плаще, рука поднята, всё торжественно. Лица нет. Просто гладкий камень, будто скульптор дошёл до самого интересного и решил, что на сегодня достаточно.

Мари долго её разглядывала. Из всего города эта статуя понравилась ей больше всего и напугала сильнее всего, и она не могла понять почему.

А дело было вот в чём. Дом без крыши — это просто дом без крыши. А памятник без лица — это памятник неизвестно кому, поставленный неизвестно за что. Кто-то ведь притащил сюда камень. Кто-то тесал плащ и складки, и складки вышли отличные. Кто-то очень хотел, чтобы этого человека помнили.

И остановился ровно за один день до конца.

А над всем этим, далеко впереди, поднимались из облаков те самые кривые башни. Теперь Мари видела, что они не кривые, а просто разной высоты: каждую строили ровно до тех пор, пока строителю не надоедало.

Была тут и площадь — небольшая, круглая, с фонтаном посередине.

Фонтан был прекрасен. Три чаши одна над другой, каменные рыбы по краю, и у каждой рыбы во рту дырочка, из которой полагалось бить воде.

Воды не было.

Мари заглянула в верхнюю чашу и обнаружила там сухие листья, монетку и очень удивлённого паука.

Позже она узнала, что фонтан не работает уже семьдесят лет: чтобы он работал, кто-то должен раз в неделю поворачивать вентиль в подвале ратуши. Вентиль на месте. Подвал открыт. Ходить туда две минуты.

Но, во-первых, две минуты — это две минуты. А во-вторых, все совершенно уверены, что этим занимается кто-то другой.

На скамейке у моста лежал человек.

Именно лежал — во весь рост, закинув руки за голову, и смотрел вверх. Скамейка была ему коротка, ноги свисали, но его это, кажется, устраивало.

— Извините, — сказала Мари.

Человек перевёл на неё глаза. Не голову — только глаза.

— Извините, а где я?

— В Заоблачном королевстве.

— А… а что тут делают?

Человек подумал. Он думал долго, секунд десять, и Мари даже успела решить, что вопрос был слишком сложный.

— Ничего, — сказал он наконец.

— В смысле?

— В прямом.

— Ну а всё-таки. Вы вот, например, сейчас что делаете?

— Лежу.

— А потом?

— Потом полежу ещё.

Мари переступила с ноги на ногу.

— А кто вы?

— Не помню, — сказал человек без всякой печали, как сказал бы «не знаю, который час». — Раньше, кажется, что-то делал. А потом перестал, и вспоминать стало неудобно.

Он снова уставился в облака, и по его лицу было отлично видно, что разговор окончен — не потому, что Мари ему надоела, а потому, что поддерживать разговор тоже, в общем-то, работа.