Атман: танец двух зеркал

Я сворачиваю на узкую дорогу к дому. Фары выхватывают из темноты мокрые стволы деревьев — недавно прошел дождь. В зеркале заднего вида — никого. Как всегда.

Дом встречает тишиной. Я захожу, набираю воду на кухне, пью прямо из-под крана, глядя в окно. Потом поднимаюсь в кабинет и включаю монитор.

Она спит. Свернулась калачиком, лицом к стене. Я откидываюсь в кресле и закрываю глаза, вспоминая, как утром я весь трясся внутри, как щенок, когда спускался к ней с этой коробкой.

Я не хотел дарить ей вибратор. Я хотел бы подарить ей кольцо. Или хотя бы браслет — что-то, что она носила бы на запястье и вспоминала обо мне. Но кольцо слишком рано. Слишком явно. А браслет она бы точно смыла в унитаз.

Вибратор — это другое. Он про тело, про потребности, про то, что я не могу дать ей сейчас, но хочу, чтобы она получила это откуда-то еще. Даже если это «откуда-то еще» — кусок силикона, купленный мной в интернет-магазине.

Я выбирал его три часа. Читал обзоры, сравнивал материалы, смотрел видео. Хотел, чтобы ей было хорошо. Не больно. Не страшно. Не унизительно. Хорошо. Гораздо лучше с этим справился бы я сам, но нужно подождать — это я умею. Пусть даже это случится не скоро — тем слаще будет момент для нас обоих.

В отдельной вкладке я смотрел на ее фотографии — те, что в новостях. «Пропала писательница». С каждым днем новостей становится меньше. Завтра, возможно, про нее вообще забудут. Так работает мир — быстро переключается на новое.

Я должен радоваться. Но я не радуюсь, а чувствую легкую печаль, потому что, когда мир забудет ее, она останется только у меня. И это бремя — быть единственным, кто помнит, что она существует, кроме нее самой.

Я открываю глаза, снова смотрю на монитор. Она шевелится во сне. Что ей снится? Надеюсь, не я. Потому что мои сны о ней — это пытка. Я вижу, как она смеется. Как ест приготовленный мной ужин. Как смотрит на меня без ненависти. А просыпаюсь — и понимаю, что она все еще в подвале, ненавидит меня, и она абсолютно в этом права. Ужасен ли я? Возможно. Но мой грех не жестокости, а в том, что я полюбил эту женщину сильнее, чем позволено человеку. Это моя карма — быть ее демоном и ангелом-хранителем.

Я спускаюсь вниз, в коридор перед дверью подвала. Прислоняюсь лбом к холодному металлу.

— Атман, — шепчу я. — Ты даже не представляешь, как мне жаль. И как я тебя люблю.

Она не слышит. Стены толстые — звукоизоляцию я делал сам. Она может кричать — никто не услышит. Но она не кричит. И это день за днем удивляет меня.

Я поднимаюсь наверх, раздеваюсь, лезу в душ. Вода горячая, почти кипяток. Я стою под струями и думаю о ее руках. О том, как она открывала мой подарок.

Я провожу рукой по животу, ниже. Закрываю глаза — передо мной ее лицо в тот момент, когда я поцеловал ее. Расширенные зрачки, приоткрытые губы. Она не дышала. Я чувствовал, как бьется ее пульс на шее — под моими пальцами.

Я кончаю под душем, представляя, что это она касается меня. Что она шепчет мое имя — не как проклятие, а как молитву.

Потом открываю глаза. Вода стекает в слив. Я один. Как всегда.

Одеваюсь, спускаюсь в подвал. Она уже не спит — сидит на кровати, обхватив колени. Волосы мокрые — мылась. Значит, была в душе. Хорошо. Я рад, что она пользуется ванной. Что не отказывает себе даже в этом.

— Привет, — говорю я.

Она не отвечает. Смотрит на меня исподлобья.

Я сажусь на стул напротив. Кладу ногу на ногу.

— Ты показала мне «фак» в камеру.

— Внимательный какой, заметил, — огрызается она.

— Мне понравилось, — я улыбаюсь. — У тебя красивые пальцы.

— Отвали.

— Ты запинала мой подарок под кровать.

Она замирает. Сжимает колени сильнее.

— Зачем ты дал мне это? — она кивает в сторону. — Ты издеваешься? Хочешь унизить меня?

— Нет, — я подаюсь вперед, ставлю локти на колени. — Я хочу, чтобы ты не забывала, что ты — женщина. Что твое тело имеет право на удовольствие. Даже здесь. Даже сейчас.

— Ты больной.

— Я знаю. Но я прав.

Она отворачивается. Я вижу, как дергается ее бровь.

— Ты сегодня был другим, — говорит она вдруг. — Утром. Укладка, одеколон другой. Что случилось?

Я молчу. Она заметила. Конечно, заметила. Она замечает все — детали, которые другие пропускают. Это ее дар.

— У меня была встреча, — говорю я. — Важная. С людьми, называют меня «мистер Варп» и хлопают по плечу. Я должен был выглядеть нормальным, чтобы они продолжали платить мне деньги.

— Ты и есть нормальный, — мрачно усмехается она. — Для них.

— Да. Для них я — Кейн Варп, тридцати трех лет, менеджер среднего звена, холостой, живущий один, любящий чай и походы. Без детей и судимостей. Скучный, безопасный, правильный.

— А для себя?

— Для себя — я тот, кто сидит сейчас перед тобой. Кто смотрит на тебя по ночам и не может уснуть. Кто знает, что, если тебя найдут, его жизнь кончится. Но ему плевать.

Она смотрит на меня долго. Так долго, что я начинаю чувствовать себя голым — хотя на мне джинсы и футболка.

— Ты поэтому был таким холодным утром? — спрашивает она. — Потому что надел маску и забыл снять?

— Нет, — я качаю головой. — Я был холодным, потому что боялся. Боялся, что ты начнешь на меня кричать. Боялся, что ты посмотришь на меня с таким отвращением, что я не выдержу. Боялся, что ты права — что я монстр.

— Ты монстр, — говорит она тихо.

— Да, — я киваю. — Но монстр, который любит тебя.

Она закрывает глаза. Губы дрожат.

— Кейн, — шепчет она. — Если ты действительно меня любишь… отпусти.

Я встаю со стула и подхожу к кровати. Сажусь рядом — близко, почти вплотную. Она не отодвигается.

— Не могу, — говорю я. — Я пытался. Семь лет я пытался не думать о тебе. Не следить. Не хотеть. У меня не получилось.

— Тогда ты не пытался по-настоящему.

— Ты не знаешь, что значит пытаться по-настоящему, — мой голос становится жестче. — Это когда просыпаешься в три ночи и идешь к компьютеру, чтобы проверить, выложила ли она новое фото в инстаграме*. Когда покупаешь книги, которые она рекомендовала, и читаешь их, чтобы понимать, о чем она думает. Когда покупаешь конкретный одеколон, потомучто в одном интервью она сказала, что любит именно этот аромат.

Она смотрит на меня с ужасом.

— Это не любовь, — шепчет она, — а болезнь.

— Да, я и сам это говорил, — я протягиваю руку, касаюсь ее щеки. Она не отворачивается. — Но это все, что у меня есть.

— Кейн…

— Не надо, — я убираю руку. — Не надо меня жалеть. Просто… просто знай. То, что я сделал — неправильно. Я понимаю. Но я не могу жить без тебя. А ты без меня — можешь. И это несправедливо. Но я не Бог. Я не обязан быть справедливым.

Она молчит. Я смотрю на ее руки — тонкие, бледные пальцы сжимают край одеяла.

— Ты не использовал пульт? — спрашивает она вдруг.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты не сказала «да».

— А если скажу?

В комнате становится тихо.

— Тогда я включу, — отвечаю я. — Но не больше, чем ты попросишь. Никогда.

Она смотрит мне в глаза. Ее взгляд — как лезвие. Я вижу, что она хочет сказать что-то еще, но не говорит. Вздохнув, она откидывается на подушку и закрывает глаза.

— Уйди, Кейн.

Я встаю. Иду к двери. На пороге оборачиваюсь.

— Спокойной ночи, атман.

— Иди в жопу.

Я улыбаюсь и закрываю дверь.

Наверху я сажусь перед монитором. Она не вставала — смотрит в потолок. Ее правая рука свешивается с кровати, пальцы касаются пола. Рядом — уголок черной коробки.

Я смотрю, как она медленно, очень медленно, тянется к коробке. Вытаскивает ее и открывает, потом достает вибратор, держит в руке.

Потом он смотрит прямо в камеру.

— Не смотри, — говорит она. — Отвернись. Или я больше никогда не скажу тебе ни слова.

Я отвожу глаза. Отключаю звук. Выключаю экран. Сижу в темноте кабинета, смотрю в стену и слушаю, как бьется сердце. Она права. Я не должен смотреть. Это — ее момент. Ее тело. Ее выбор.

Но она не запрещала мне думать. И я представляю, будто сквозь стены, сквозь бетон, сквозь звукоизоляцию — я слышу, как она дышит. Чаще. Глубже. И когда в этой фантазии до меня доходит тихий, сдавленный стон, я зажмуриваюсь и сжимаю подлокотники кресла.

— Атман, — шепчу я в пустоту. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю.

Глава 9. Лотос

Я просыпаюсь и первым делом ненавижу себя.

Это давно стало моим ритуалом, еще до попадания в плен Кейна, — открыть глаза, вспомнить что-то, и тут же ощутить, как все внутри сжимается от стыда. Я воспользовалась его «подарком». Я попросила его не смотреть. Но это не означает, что он сделал это. Он наверняка все видел, жадно глядел в монитор, улавливая каждое мое движение.

Господи, Ви, ты совсем без мозгов?

Сажусь на кровати, тру лицо ладонями. В комнате все тот же ровный свет — здесь никогда не темнеет, никогда не светает. Только эта гребаная лампа, которая горит вечность.

Я иду в душ и пытаюсь вспомнить вчерашнее без содрогания.

Он пришел с секс-игрушкой, черт его дери. Кто вообще дарит такое женщине, которую держит в подвале? Только человек с полностью сдвинутой картиной мира. Или…

Или тот, кто действительно пытается причинить мне добро. Я злюсь на него за это, и злюсь на себя за то, что меня трогает эта извращенная забота.

Я выхожу из душа и смотрю на себя в зеркало. Под глазами тени, но взгляд уже не затравленный. Скорее — задумчивый.

— Ты влипла, Ви, — говорю я своему отражению. — Ты реально влипла.

Отражение молчит. Оно согласно.

День тянется бесконечно.

Я пробую писать — открываю ноутбук, смотрю на пустой лист. Пальцы зависают над клавиатурой. О чем писать? О женщине, которую похитили? Слишком предсказуемо. О странном парне, который влюбился так, что у него съехала крыша? Слишком страшно. Закрываю ноутбук и беру книгу — «Осиную фабрику», читаю ее в сотый раз. Фрэнк на своем острове, один, сходит с ума от одиночества. Он придумывает миры, потому что реальность невыносима.

Я думаю: а кто здесь Фрэнк? Он или я?

Мы оба. Мы двое на острове, который он построил.

Я захлопываю книгу. Кладу на стол. Встаю, прохожусь по комнате – пять больших шагов в одну сторону, пять в другую. Клетка. Красивая, уютная, с теплым полом, но клетка.

В углу стола — засохшие ромашки. Я не выбросила их. Почему? Потому что мне нравится смотреть на что-то мертвое? Или потому, что это единственное, что он дал мне нормального, и я боюсь, что, если выброшу цветы, он принесет что-то похуже?

— Ты сентиментальная дура, — говорю я себе. — Он похитил тебя. Он не заслуживает, чтобы ты хранила его цветы.

Но я все равно не несу их в мусорное ведро.

Проходит час. Другой. Я не знаю, сколько именно, и ориентируюсь только на внутренние ощущения — циферблат на ноутбуке показывает ахинею, которая никогда не совпадает с «завтраками» и «ужинами», которые приносит Кейн, и мне даже кажется, что он специально переустановил их. Я могла бы попросить у него часы или чтобы он перенастроил мой компьютер, но я не хочу ничего просить. Каждая просьба — это уступка, за которую я могу дорого заплатить.

Я сажусь на пол, прислоняюсь спиной к полке с книгами. Закрываю глаза. Пытаюсь медитировать — технике меня учили в клинике, после того как я вышла. Дыши, считай, отпускай.

Не работает.

Потому что в голове — он. Его голос, когда он говорил: «Ты не выбросишь это. Потому что тебе интересно».

Черт бы его побрал. Он прав. Мне все всегда интересно. И теперь мне интересно, что будет дальше. Каким он придет сегодня? С подносом какой-нибудь странной еды? С плеткой и наручниками?

Я тру лицо руками. Стоп. Хватит. Не думай о нем. Думай о побеге.

Побег. Хорошая тема. Как я могу сбежать? Дверь заперта. Кейн открывает ее ключом — я слышу щелчок каждый раз. Ключ у него. Значит, нужно либо отобрать ключ, либо дождаться, пока он забудет запереть.

Но он не забывает, ведь он перфекционист, который расставляет книги по алфавиту и гладит мои толстовки.

Вариант два: взломать дверь. Чем? У меня нет ничего, кроме пластиковых приборов. Даже если бы были — дверь массивная, а я слишком слабая.

Вариант три: напасть на него, когда он войдет. Ударить чем-то тяжелым. Например, ноутбуком. Или толстой книгой. А потом? Он выше, сильнее, быстрее. Я попаду в могилу, если не убью его. А если убью — в тюрьму. Ирония: похититель, которого убивает жертва, и жертва, которая получает срок.

Я открываю глаза. Смотрю на камеру в углу.

— Ты слышишь? — говорю я. — Я думаю о том, как тебя убить.

Камера молчит. Никакой реакции. Конечно. Он, наверное, на работе. Сидит в своей рубашечке, улыбается коллегам, а потом украдкой смотрит в телефон, проверяя, что я делаю. Может, он сейчас в туалете, смотрит на меня через приложение, и его член стоит от того, что я сижу на полу в растянутой футболке без лифчика.

От этой мысли меня передергивает. Не от отвращения, а от того, что я не могу быть уверена, что это отвращение. Может быть, это что-то другое. Что-то, что заставляет мой живот сжиматься, а соски твердеть под тканью.

— Нет, — говорю я вслух. — Нет, нет, нет.

Я встаю. Натягиваю толстовку — прячу тело, потому что оно предает меня, и снова сажусь за ноутбук. Открываю новый документ. Пишу:

«Он приходит каждый день по два раза. Иногда не приходит совсем — тогда я сижу и жду, и голод сводит желудок, но я не зову. Я решила, что не буду звать. Я не его собака.

Вчера он принес мне вибратор. Я пользовалась им прошлой ночью. Я знаю, что он, скорее всего, смотрел. Я просила отвернуться — но он лжет. Все похитители лгут.

Но если он лгал — почему я не злюсь? Почему я чувствую стыд, но не злость?

Потому что ты хочешь, чтобы он смотрел, — шепчет внутренний голос. — Потому что ты хотела, чтобы он видел, как ты кончаешь от его подарка.»

Я сжимаю пальцы так, что становится больно.

— Заткнись, — шепчу я. — Заткнись, заткнись, заткнись.

Но голос не замолкает. Потому что он прав где-то там в глубине живет что-то темное и голодное, что хочет быть увиденным, и что устало быть в одиночестве.

Я удаляю написанное. Закрываю документ. Выключаю ноутбук. Не сейчас. Не сегодня. Прохожусь по комнате — пять шагов туда, пять обратно.

Внезапно слышу шаги у двери. Тяжелые и спокойные. Он вернулся.

Я замираю посередине комнаты. Сердце колотится где-то в горле. Я поправляю волосы — автоматически, и тут же ненавижу себя за этот жест.

Дверь открывается.

Он входит — в спортивных штанах и темной футболке, волосы распущены. Без галстука, без рубашки. Домашний. Уязвимый. И еще более опасный.

В руках — поднос. Еда. Пахнет чем-то мясным, с пряностями.

— Привет, — говорит он. Голос мягкий, глубокий. В глазах — тепло.

— Привет, — отвечаю я. И ненавижу себя за то, что мой голос не дрожит. Он ровный. Почти спокойный. Как будто мы — старые знакомые, которые встретились выпить кофе, а не похититель и жертва.

Он ставит поднос на стол. Садится на стул — не на кровать. Сегодня он соблюдает дистанцию. Почему? Что изменилось?

— Ты пользовалась подарком, — говорит он, не спрашивая, а утверждая.

Мое лицо заливается краской. Я чувствую, как кровь приливает к щекам, к шее, к ушам.

— Ты смотрел, — говорю я. В голосе — обвинение, но я слышу в нем что-то еще. Что-то, похожее на… надежду? Господи, Ви, ты больна.

— Я отвернулся, — отвечает он. — выключил монитор и микрофон. Я не смотрел, как ты и просила.

— Я не верю тебе.

— Твое право, — он пожимает плечами. — Но это правда.

Он улыбается. Ямочки проступают на щеках, а у глаз собираются морщинки, а потом он встает, вытаскивает коробку из-под кровати, открывает ее и берет вибратор в руки — вертит, изучает, как ювелир украшение. Я смотрю, как его пальцы касаются силикона, который касался меня прошлой ночью.

— Убери руки, — шиплю я. — Не трогай это.

Он поднимает глаза на меня. В них — не насмешка, и не похоть, а что-то другое, от чего у меня перехватывает дыхание. Нечто почти заботливое.

— Ты кончила? — спрашивает он. Голос ровный, деловой, словно он подсказывает дорогу прохожему на улице. — Тебе было хорошо?

Я молчу. Сжимаю кулаки.

— Атман, — он делает шаг ко мне. — Я серьезно. Тебе понравилось?

— Это не твое дело.

— Ты моя. Все, что с тобой происходит — мое дело.

— Я не твоя собственность!

— Я знаю, — он останавливается в метре от меня. — Поэтому я и спрашиваю. Не приказываю ответить, и не подглядываю, а спрашиваю.

Я смотрю на него. На его глаза — серо-зеленые, с золотом. На его руки, которые все еще держат вибратор. На его губы — полные, чуть приоткрытые.

— Да, — выдыхаю я. — Хорошо. Мне было хорошо. Доволен?

Он улыбается. Широко, искренне, и в этой улыбке столько счастья, что мне становится страшно.

— Да, — выдыхает он. — Доволен.

Он кладет вибратор обратно в коробку. Закрывает крышку и убирает коробку обратно под кровать.

— Ешь, — говорит он. — Еда остынет.

Я сажусь на кровать. Беру ложку. Ем — мясо, рис, овощи. Все вкусно. Все, как я люблю.

Он сидит на стуле и смотрит. Не отворачивается. Не делает вид, что ему неинтересно. Просто смотрит, как я жую, как я глотаю, как я вытираю губы тыльной стороной ладони.

— Не смотри на меня, когда я ем, — говорю я.

— Почему?

— Потому что это… слишком.

— Хорошо, — он отворачивается к стене.

Я доедаю. Отодвигаю поднос.

— Кейн.

— Мм?

— Ты готовишь сам?

— Да. Тебе не нравится?

— Еда вкусная.

— Я не об этом спросил, — он поворачивается ко мне, и смотрит внимательно, чуть наклонив голову.

Я теряюсь.

— Ну… нравится, — отвечаю я.

Лицо Кейна озаряет улыбка.

— Я рад, — говорит он.

Внезапно из кармана его джинс раздается звонок мобильного. Он хмурится, встает и в несколько шагов оказывается у двери наружу.

— Прости, мне нужно идти. Не скучай, — бросает он мне и оставляет меня одну. Щелкает дверной замок.

Глава 10. Прицел

Вибрация телефона в кармане заставляет меня вздрогнуть. Я быстро поднимаюсь, ухожу из подвала, и достаю мобильный только когда закрываю дверь. На экране горит: Дейв.

Младший брат. Я не разговаривал с ним три недели — с тех пор, как он улетел в свое очередное путешествие, на этот раз, кажется, в Непал. Дейв вечно куда-то едет, будто убегает от чего-то. Я даже немного завидую ему, ведь я сам так не умею.

Я беру трубку. Делаю голос спокойным, ровным — голос старшего брата, который всегда все контролирует.

— Привет, Дейв.

— Кейн! Живой? — голос у брата бодрый, но я слышу в нем напряжение. Дейв никогда не умел врать. — Ты как?

— Нормально. Работа, дом. А ты? Как Непал?

— Отлично. Горы — это нечто. Я тебе фотки скину. Но я не поэтому звоню, — он замолкает, и я слышу, как он мнется, подбирает слова. — Ты слышал новости?

Мое сердце пропускает удар. Я сжимаю телефон крепче.

— Какие новости?

— Про Ви Падма. Писательницу. Ту, которую ты… ну, ты же ее фанат. Ее ищут. Пропала больше недели назад. Полиция не может найти никаких зацепок, кроме авто, которое, как оказалось, принадлежит какому-то мексиканскому деду.

Он говорит это так, будто сообщает о смерти любимой собачки — осторожно, боясь задеть меня. Дейв помнит. Конечно, помнит. Ведь я заставлял его читать ее книги, показывал ему ее фотографии и говорил: «Посмотри, Дейв. Вот она. Правда красивая?».

— Я знаю, — говорю я, и мой голос не дрожит. Это хорошо. — Видел в новостях.

— И ты молчал? Не написал мне? — в голосе Дейва — упрек. — Кейн, я твой брат. Я вернулся, включил интернет, а там — ее лицо везде. И я подумал о тебе сразу. Ты ведь… ты же ее боготворил.

— Боготворил? — я усмехаюсь. — Слишком громко сказано. Просто читал. Нравилось.

— Ты собирал ее книги в первом издании. Ты ездил на ее чтения за сто миль. Ты говорил о ней так, будто… — Дейв замолкает. Потом добавляет тише: — Будто она была твои божеством.

Я закрываю глаза и вижу ее лицо. Она сейчас сидит в подвале и, наверняка, что-нибудь пишет. Она жива и безопасности, но никто — даже Дейв — не должен этого знать.

— Было дело, — говорю я легко. — Давно. Сейчас я уже не тот впечатлительный парень.

— Кейн, я знаю тебя. Ты тот же. Ты просто научился скрываться.

Дейв всегда был проницательным. В детстве он чувствовал, что мать зайдет в нашу комнату с ремнем, за секунду до того, как она открывала дверь. Он прятался под кровать, а я — нет. Я стоял, смотрел ей в глаза и получал за двоих, даже не пытаясь прикрыться от свистящих ударов.

— Может быть, — признаю я. — Но сейчас я в порядке. Честно.

— Ты врешь.

— Дейв…

— Слушай, я завтра вечером свободен. Давай я приеду к тебе. Посидим, поговорим. Я соскучился. И хочу убедиться, что у тебя все хорошо. По-братски.

Внутри меня все сжимается. Дейв не был в нашем дома три года – обычно я сам езжу к нему. И если он приедет — он может заметить изменения в планировке. Может услышать. Может…

Н