И ТЕМНЫЙ СИЛУЭТ НЕ ОСТАНОВИТ МЕНЯ

— Он не сможет тебя защитить. Не от этого.

Лея резко обернулась.

— Замолчи!

Кай лишь чуть приподнял бровь, будто её злость его почти забавляла.

— Хорошо. Молчу. Но когда ты захочешь услышать правду, ты знаешь, где меня искать.

С этими словами он развернулся и ушёл, растворяясь в темноте так же бесшумно, как и появился.

На следующий день Лея сидела в маленькой кофейне, пытаясь делать вид, что всё нормально. Марк болтал о чём‑то будничном — о новом фильме, о планах на выходные, о том, что надо бы съездить за город, туда, где нет ни теней, ни странных парней, ни магии. Лея кивала, улыбалась, но краем глаза всё время проверяла улицу.

И тогда она увидела его снова.

Не самого Кая, а его отражение в витрине. Он стоял на другой стороне улицы, прислонившись к фонарному столбу, и смотрел прямо на неё. Не прятался. Не делал вид, что случайно оказался тут. Просто наблюдал.

Лея резко встала, чуть не опрокинув чашку.

— Мне надо выйти, — бросила она Марку, не глядя на него.

— Куда? Лея, что с тобой?

— Сейчас вернусь.

Она выскочила на улицу и почти бегом пересекла дорогу. Когда она оказалась напротив того места, где стоял Кай, там уже никого не было. Только ветер гонял по тротуару обрывок газеты, а на асфальте темнело мокрое пятно, похожее на след от ботинка.

«Он был здесь. Он был прямо здесь», — повторяла она про себя, чувствуя, как в груди сжимается что‑то холодное и острое.

В тот вечер Лея впервые решилась задать вопрос, который давно крутился на языке. Она сидела у окна, а Барсик мурлыкал у неё на коленях, и этот тихий звук немного успокаивал.

— Бабушка Марка говорила, что у меня «особые» глаза, — сказала она в пустоту комнаты. — Что это значит?

И вдруг поняла, что знает, к кому можно пойти за ответом.

Евдокия Петровна жила в старом доме на окраине города — в квартире, где пахло травами, воском и чем‑то древним, будто стены хранили чужие воспоминания. Лея постучала, и дверь тут же открылась, будто хозяйка ждала её.

— Входи, деточка, — тихо сказала Евдокия Петровна, отступая в сторону. — Я знала, что ты придёшь.

Лея вошла, чувствуя, как с каждым шагом становится тяжелее дышать.

— Расскажите мне правду, — попросила она, глядя старушке прямо в глаза. — Пожалуйста.

Евдокия Петровна кивнула, пододвинула к ней чашку с травяным чаем и села напротив.

— Твой дар — это не сила, которую можно включить и выключить. Это способность видеть границы. Между светом и тьмой, между мирами, между тем, что есть, и тем, чего быть не должно. И те, кто живёт на этих границах, чувствуют, когда кто‑то их видит.

— Кай… он один из них?

Евдокия Петровна помолчала, подбирая слова.

— Он из тех, кто слишком долго жил между мирами. От этого сердце становится твёрдым, как лёд. Он делает жестокие вещи, потому что привык, что иначе не выжить. Но лёд может треснуть. Особенно если рядом окажется кто‑то, кто напомнит ему, что внутри всё ещё есть тепло.

Лея сжала чашку пальцами, чувствуя, как горячий фарфор обжигает кожу.

— Но он пугает меня.

— Потому что он не умеет по‑другому. Он привык, что страх — это щит. Но щит можно опустить.

Лея хотела спросить ещё что‑то, но в этот момент за окном мелькнул знакомый силуэт. Кай стоял у калитки, не заходя во двор, и смотрел прямо на окно. На её окно.

Евдокия Петровна проследила за её взглядом и тихо вздохнула.

— Он пришёл не за тобой. Он пришёл, потому что ты — его последняя надежда. Даже если сам он в это не верит.

Ночью Лея долго не могла уснуть. Она лежала, уставившись в темноту, и думала о том, что мир больше не будет прежним. Что где‑то рядом ходит человек, который делает жестокие вещи, но у которого внутри есть что‑то живое. И что однажды ей придётся выбрать: оттолкнуть его навсегда или попытаться разглядеть то, что он прячет даже от самого себя.

А где‑то в городе Кай стоял под дождём, подняв воротник куртки, и смотрел на её тёмное окно. Он не хотел, чтобы она его видела. Не хотел, чтобы она знала, как сильно ему нужна её способность. Но ещё больше он не хотел, чтобы с ней случилось то же, что когда‑то случилось с ним — чтобы она стала такой же холодной, такой же одинокой, такой же жестокой.

Он не признавался себе в этом. Не позволял. Но где‑то глубоко внутри, под слоями льда и равнодушия, шевелилось что‑то, что заставляло его снова и снова возвращаться к этому дому.

Что‑то, похожее на надежду.