Стеклянная река

Вера обернулась. На верхней ступеньке, руки в карманах дорогой куртки, стоял человек лет пятидесяти, широкоплечий, с тяжёлым, властным лицом и с глазами, которые как будто уже всё для себя решили. Это был Аркадий Селиванов. И он улыбался. Только улыбка эта не доходила до глаз.

— Здравствуйте, Аркадий Юрьевич, — сказала Вера. Голос её прозвучал ровнее, чем она надеялась.

— Здравствуй, здравствуй, — он спустился на шаг. — А я, значит, слышу — реставраторы приехали вокзал восстанавливать. Хорошее дело. Только вокзалу этому давно не жить, Вера. Я его сношу. Скоро тут будет не музей, а нормальная пристань и гостиница. И тебе, и твоей фирме, честно говоря, тут ничего не светит.

Он говорил спокойно, почти ласково, и от этой ласковости Вере сделалось холодно.

— Пока у меня реставрация не сделана, — сказала она. — Пока вы его не снесли.

— А ты не торопись, — сказал он. — Ты лучше поезжай, куда ехала. В Москву там, к себе. Насмотришься на вокзал, и прощай. А то, знаешь, бывает: куда не надо, засмотришься — и что-нибудь с тобой случится. Городок у нас тихий. Но река здесь, сама знаешь, какая.

И он посмотрел не на Веру. Он посмотрел на лодку на причале. А потом повернулся и пошёл вверх по дороге, не оборачиваясь, и только след его на пыльном гравии ещё отдавал тем же холодом.

Вера стояла, и внутри у неё наконец-то беззвучно, отчётливо сложилась главная из всех догадок: он не случайно пришёл. Он знал, что она здесь. И он не хотел, чтобы она оставалась. Он хотел, чтобы она уехала, — и это был самый надёжный ответ на вопрос, что же она должна здесь найти.

Глава 8. Девочка с реки

До того как всё сломалось, у Веры, у неё, была в Заречье целая жизнь, и она любила её так, как любят только то, что потом теряют. Иногда, особенно теперь, когда вернулась, она ловила себя на том, что вспоминает не ту осень, а совсем другое, раннее и тёплое, — то, что было до. И ей казалось, что именно это, до, и есть настоящий дом, а всё остальное — только долгая дорога обратно к нему.

Ей было семь, когда она впервые села на колени к старому деду Матвею. Это было на причале, и дед Матвей тогда ещё был не дед, а просто Матвей Панкратов, высокий, с лицом, потрескавшимся от ветра, с ясными, весёлыми глазами и с руками, которые умели всё: и лодку починить, и удочку связать, и рассказать такую сказку, что забываешь, где ты.

— Ты, что ли, Лидочкина? — сказал он, глядя на неё сверху. — А, узнал. У тебя глаза, как у реки. Только у твоей матери вода светлая, а у тебя — глубокая. Ты, девка, гляди, как бы в ней не утонула.

— Не утону, — сказала Вера важно. — Я плавать умею.

— Плавать — это не то, — сказал дед Матвей, и улыбка у него стала тихая, печальная. — В реке, девка, тонут не те, кто не плавает. Тонут те, кто слишком много в ней видит.

Тогда Вера не поняла. Она поняла это только через много лет, стоя на том же причале и глядя на ту же, стеклянную, всё помнящую воду.

А ещё у Веры была мать. Лидия Михайлова, которую в Заречье звали просто «наша художница», потому что она писала реку так, что люди, глядя на её картины, плакали, сами не зная почему. Вера росла среди этой реки и среди этих картин. Ей казалось, что у всех так: что дом пахнет скипидаром и льняным маслом, что мать целыми днями стоит у окна в мастерской и что-то растирает, бормочет, напевает, а потом оборачивается и улыбается ей — светло, тепло, как солнце, упавшее на воду.

Она любила те вечера, когда они вдвоём шли к реке. Лидия брала с собой этюдник, а Вера — бутерброд и старую книгу, и они сидели на берегу до самых сумерек, пока река не становилась стеклянной, и тогда Лидия говорила какую-нибудь из своих странных, тихих вещей.

— Вода, Верочка, — говорила она, — она как память. Она всё записывает, только не своим, а нашим языком. Поэтому её надо читать глазами. Поэтому я её и рисую. Чтобы кто-нибудь другой, кроме меня, тоже сумел прочитать.

— А что она записала? — спрашивала Вера.

— Всё, — отвечала мать. — И то, что было доброго. И то, что было страшного. Только пока она это пишет, она молчит. А когда заговорит — тогда уж поздно будет что-то спрятать.

— А почему нельзя спрятать? — не понимала Вера.

— Потому что река честная, — говорила мать. — Честнее людей. Мы все врем, Верочка. А она — нет. Она только помнит.

Степана Вера знала с двенадцати лет. Он был старше её на три года, он был сыном речника, и он умел то, что не умел никто из её сверстников: он умел молчать. Не так, как молчат, когда нечего сказать, а так, как молчит река, когда она полна. Он приходил на причал с удочкой, садился и смотрел на воду, и Вера, глядя на него, тоже замолкала, и им обоим было хорошо в этом молчании.

— О чём ты думаешь? — спросила она его однажды.

— Да ни о чём, — ответил он. — Просто смотрю.

— А что ты видишь?

Степан помолчал. Потом сказал:

— Как она всё запоминает. Я вот тут, в этом месте, в прошлом году видел, как лодка тонула. И до сих пор вижу. А ты?

Вера посмотрела на воду. И она и правда увидела. Не лодку, а другое — что-то своё, тёмное, что ещё не случилось, но уже ждало её на дне.

— Я тоже вижу, — сказала она. И когда она это сказала, ей стало не по себе, будто она проговорила вслух то, о чём нельзя говорить.

А потом они выросли. И река всё так же стояла на месте, стеклянная, честная, и ждала. И Вера, глядя на неё теперь, взрослая, на том же причале, думала о том, что мать была права: она и правда слишком много в ней видела. И она и правда чуть не утонула. Только не в воде. В молчании. В том самом, которое она принимала за предательство и которое на самом деле было любовью.