Медалистка

— Ты невероятная, — сказала Кира, когда закончила с веками и перешла к губам. В её голосе слышалась искренняя, неподдельная гордость. — Я делала татуировки сотням людей. Мужчины плакали на этом этапе. Взрослые, здоровые мужчины просили остановиться. А ты молчишь. Ты — уникальная. Ты — именно то, что я искала.

Лика хотела ответить, но не могла. Губы горели огнём, и каждое движение, даже малейшее, давалось с трудом. Она чувствовала, как игла касается её верхней губы, оставляя за собой угольную черноту, которая навсегда изменит её лицо. Когда Кира закончила с губами, Лика почувствовала, что её лицо стало другим. Она не видела этого, но знала. Она чувствовала, как изменились очертания, как краска легла на кожу, создавая новый рисунок, новую реальность.

Шея оказалась почти такой же болезненной, как веки. Кожа там была тонкой, нежной, почти прозрачной, и каждый удар иглы отдавался где-то в ключицах, заставляя Лику сжимать зубы до скрежета, до боли в челюсти. Но она терпела. Она смотрела в потолок, на чёрные лампы, которые освещали её лицо, и думала о том, что через несколько часов она станет другой. Навсегда. Она станет той, кого нельзя будет вернуть в рамки, определить, ограничить, оценить. Она станет той, кто сама выбирает свою судьбу.

— Мы почти закончили с лицом, — сказала Кира, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Осталась голова. Самое сложное. Но ты справишься. Я знаю.

Когда Кира закончила с шеей, она перешла к голове. Это был самый болезненный этап из всех. Кожа на черепе была тонкой, почти лишённой жировой прослойки, и каждый удар иглы отдавался в кости, заставляя Лику вздрагивать и сжимать кулаки. Но она держалась. Она думала о том, как будет смотреть на себя в зеркало, когда всё закончится. Она думала о том, как станет уникальной. Она думала о том, как будет свободной. И это помогало ей терпеть, это давало ей силу продолжать.