Системный курьер - 4

— Твою мать, — сказал он, не как ругательство, а как констатацию собственной ошибки. — Точно перепутано. Я вчера вечером клеил бирки в спешке, видимо, перепутал местами, когда отвлёкся на звонок. Подождите секунду, сверим весь список заново, пока не выехали, — если здесь ошибка, могла быть и другая.

Он развернул альбом в защищённой обёртке, заглянул под уголок картона, где виднелась приклеенная снизу бирка с надписью «Марина Олеговна».

— Вот и вторая половина той же путаницы, — сказал он, качая головой. — Альбом для коллекционера подписан именем юбилярши, а книги для юбилярши подписаны именем коллекционера. Хорошо, что вы заметили здесь, а не хозяин квартиры на пороге.

Глава 3

— Это ровно то, ради чего я сверяю список перед выездом, а не по дороге, — сказал я, доставая из кармана ручку. — Давайте переклеим правильно и сверим весь комплект заново, от начала до конца, чтобы больше никаких сюрпризов не осталось.

Мы вместе отклеили обе перепутанные бирки — Игорь Аркадьевич снял их аккуратно, не порвав бумагу, — и написали новые от руки прямо на месте: «Виктор Павлович» на свёрток с альбомом, «Марина Олеговна» на тканевый мешок с книгами.

— Теперь сверим детскую коробку в третий раз, раз уж мы взялись за ревизию, — сказал я, снова открывая коробку с драконом на крышке.

Игорь Аркадьевич проверил открытку, сверил текст с блокнотом, где у него было записано продиктованное бабушкой сообщение слово в слово.

— Здесь всё верно, — сказал он, закрывая коробку. — Слава богу, хоть эта не пострадала от моей вчерашней спешки.

— Теперь я готов ехать, — сказал я, укладывая все три исправленных комплекта обратно в термобокс в том же порядке. — Спасибо, что не стали спорить, а сразу взялись проверять весь список, а не только то место, где я ткнул пальцем.

— Вы первый курьер за долгое время, кто вообще заметил бы это до двери получателя, — сказал Игорь Аркадьевич, провожая меня к выходу. — Обычно я узнаю о таких вещах из недовольного звонка через час после доставки, а не до неё.

— Мне так спокойнее работать, — сказал я, поправляя ремень термобокса на плече. — Разбираться на месте, пока ещё есть время исправить, а не потом, когда исправлять уже нечем, кроме извинений.

Я вышел из магазина, сел на велосипед и, сверяясь с тетрадью, проложил маршрут в голове: сначала Малая Бронная, ближе всего и с самым ранним окном, затем Тверская-Ямская, затем Садовая-Триумфальная — крюк получался небольшой, но логичный, если ехать по часовой стрелке через переулки, минуя пробки на широких проспектах в это время дня.

До Малой Бронной я доехал за пятнадцать минут. В узких переулках дважды сверился с записанным маршрутом: старые доходные дома и современные вставки сбивали ориентиры.

Дом двенадцать оказался высоким дореволюционным зданием с широкой аркой во двор, закрытой на этот раз кодовым замком с новой электронной панелью — судя по всему, недавно установленной, потому что рядом на стене ещё виднелись следы старой ржавой щеколды, снятой вместе с прежним замком.

Я нажал кнопку вызова квартиры сорок, набранную на панели, и подождал.

— Алло? — отозвался женский голос, судя по тону, взволнованный чем-то, не связанным напрямую со мной.

— Здравствуйте, я курьер из книжного магазина «Листок», привёз подарок для Сонечки от бабушки, — сказал я, стараясь говорить чётко в динамик, который слегка похрипывал от старости проводки за новым фасадом.

— Наконец-то, — выдохнула женщина. — Праздник перенесли с пяти на четыре, гости почти все приехали, а ребёнок каждые пять минут спрашивает про бабушкин подарок.

На часах было без четверти два; до перенесённого праздника оставалось больше двух часов. Я отметил в тетради фактическое вручение, чтобы Игорь Аркадьевич видел запас по сроку.

— Открывайте, поднимаюсь, — сказал я, и электронный замок щёлкнул, впуская меня во двор.

Двор оказался тесным колодцем между четырьмя стенами доходного дома, с единственным подъездом в дальнем углу, куда я прошёл, толкая велосипед рядом, — оставлять его без присмотра в незнакомом дворе, пусть даже закрытом кодом, я не собирался, а пристегнуть было не к чему, кроме единственной водосточной трубы у самого подъезда.

Пристегнув раму к трубе, я снял термобокс и поднялся на третий этаж без лифта — старая лестница с высокими ступенями и широкими перилами хранила ту же затхлую прохладу, что бывает только в домах старше века.

Дверь квартиры сорок распахнулась почти сразу после звонка, и на пороге возникла молодая женщина лет тридцати в домашнем платье, с растрёпанными от суеты волосами, а из глубины квартиры доносился гул детских голосов и звук мультфильма на повышенной громкости.

— Наконец-то, — повторила она, отступая, чтобы впустить меня в узкую прихожую, увешанную гирляндой из воздушных шаров и цветной бумаги. — Простите за суету, у нас тут восемь детей плюс родители, все набежали разом, я уже забыла, где что лежит.

Я достал детскую коробку из термобокса и протянул ей обеими руками.

— От бабушки Иры, с личной открыткой внутри, — я передал коробку матери только после того, как она взяла её обеими руками. — В магазине сверили и открытку, и текст.

В этот момент из глубины квартиры выбежала девочка лет шести в розовом платье с блёстками, остановилась на полушаге, увидев коробку с драконом в руках матери, и уставилась на неё широко раскрытыми глазами.

— Это мне? — спросила она звонким, требовательным детским голосом, подпрыгивая на месте.

— Это от бабушки Иры, Сонечка, — сказала мать, наклоняясь, чтобы показать коробку девочке поближе. — Скажи спасибо дяде курьеру, он привёз.

— Спасибо! — выпалила Сонечка, тут же переключая всё внимание на коробку и пытаясь дотянуться до крышки нетерпеливыми пальцами.

— Пожалуйста, — сказал я, чувствуя, как что-то тёплое и неожиданно простое поднимается внутри при виде этой абсолютно искренней детской радости, не отягощённой ни расчётом, ни притворством. — Там внутри целая книжка сказок с картинками и открытка от бабушки, специально для тебя написанная.

— А бабушка приедет? — спросила Сонечка, поднимая взгляд на мать, уже забыв про меня целиком.

— Приедет позже, у неё дела, но она тебя очень любит и хотела, чтобы подарок был у тебя вовремя, — сказала мать, а затем повернулась ко мне, доставая из кармана платья телефон. — Мне нужно расписаться где-то или просто фото сделать?

— Распишитесь здесь, пожалуйста, — сказал я, доставая листок Игоря Аркадьевича и указывая на строку с именем Сонечки. — Просто подтверждение получения, для магазина.

Она расписалась, придерживая листок о косяк двери, пока девочка позади неё уже разрывала обёрточную бумагу коробки нетерпеливыми движениями, не дожидаясь никакого разрешения.

— Спасибо огромное, что успели, — сказала мать, возвращая мне ручку и листок. — Мы правда весь день на нервах из-за перенесённого времени, думала, всё сорвётся из-за такой мелочи.

— Это не мелочь, если речь о шестилетнем дне рождения, — сказал я, убирая листок в тетрадь. — Хорошего праздника вам всем.

В два часа я выехал со двора через арку. Подпись за первый комплект уже лежала в тетради; оставались два адреса.

Перенос праздника оправдал новый порядок адресов: по старому маршруту я приехал бы сюда, когда гости уже собирались. Я зачеркнул прежнее время в списке и рядом поставил фактическое.

К Тверской-Ямской я шёл вдоль загруженных проспектов и держался ближе к бордюру. Перед каждым торможением заранее сбрасывал скорость, чтобы альбом с укреплённым углом не бился о стенку бокса. Путь занял около двадцати минут.

Дом семь оказался сталинской высоткой с массивным парадным подъездом, украшенным лепниной, и старым, но исправным домофоном без кодовой панели.

Я нажал кнопку квартиры двадцать два, и почти сразу мужской голос ответил коротким, деловым «слушаю».

— Здравствуйте, курьер из «Листка», привёз ваш заказ, — я приблизился к решётке домофона, чтобы старый микрофон не съел название магазина.

— Поднимайтесь, шестой этаж, — сказал голос, и дверь щёлкнула без дальнейших расспросов.

Лифт в подъезде оказался старым, но работающим — я решил не рисковать альбомом на тесной кабине с закрывающимися дверями и предпочёл подняться пешком, снова чувствуя, как новая обувь держит стопу на каждой ступени иначе, чем держали бы старые кроссовки, — без того ощущения приподнимающейся пятки, что подводило меня ещё вчера.

Дверь квартиры двадцать два открыл высокий худощавый мужчина лет шестидесяти с аккуратными седыми усами и очками в тонкой металлической оправе, одетый в домашний вязаный кардиган поверх рубашки, — вид человека, который проводит выходные дни за письменным столом, а не перед телевизором.

— Виктор Павлович? — спросил я, доставая свёрток из термобокса.

— Он самый, — сказал мужчина, глядя на свёрток в моих руках с тем особым напряжённым вниманием, с каким смотрят на дорогую вещь, доверенную чужим рукам. — Как упаковано? Я слышал, у Игоря в последний раз кто-то из курьеров помял угол на похожем издании, с тех пор я всегда спрашиваю сразу.

— Угол защищён картоном, я лично проверил и настоял на этом в магазине перед выездом, — сказал я, протягивая свёрток и придерживая его снизу, чтобы вес не перегибал бумагу в незащищённом месте. — Хотите, разверну прямо здесь, чтобы вы убедились сами, прежде чем я уеду?

Виктор Павлович на секунду замялся, будто не ожидал такого прямого предложения.

— Да, пожалуй, разверните, — сказал он, отступая в сторону, чтобы впустить меня в прихожую, увешанную книжными полками от пола до потолка даже здесь, у самого входа. — Проходите, только на коврик, я щепетилен насчёт обуви в квартире.

У входа я вытер новые кроссовки о коврик, поставил термобокс на маленький столик и только там развернул обёртку.

Виктор Павлович склонился над альбомом, взял его в руки бережно, обеими ладонями, как берут не вещь, а живое существо, и внимательно осмотрел уголок переплёта, тот самый, что был защищён картоном.

— Ни единой вмятины, — сказал он с явным облегчением в голосе, проводя пальцем по ребру переплёта. — Знаете, я собираю это издательство пятнадцать лет, у меня дома их полная линейка, и каждый новый том для меня не покупка, а событие. Прошлый раз курьер небрежно затолкал книгу в рюкзак вместе с чем-то ещё, и я до сих пор смотрю на тот угол с горечью.

— Поэтому картон появился ещё в магазине, — я поднял защитную накладку и показал, куда она принимала возможный удар. — Такой альбом нельзя везти по правилам пачки макарон.

— А вы сами читаете что-нибудь, или у вас работа не оставляет времени? — спросил Виктор Павлович, не отрывая взгляда от переплёта, будто вопрос был для него не светской вежливостью, а искренним любопытством человека, для которого чтение — единственная настоящая мера в разговоре с незнакомцем.

— Читаю урывками, вечером, когда тело уже отпускает после смены, — сказал я, глядя, как он аккуратно проводит пальцем по золотому тиснению на корешке. — В основном то, что помогает быстрее соображать по работе — логистика, управление людьми. На художественную прозу пока не хватает ни сил, ни вечеров подряд.

— Придёт время и на неё, — сказал Виктор Павлович, чуть улыбнувшись. — Я в вашем возрасте тоже читал только по делу, техническую литературу, думал, что художественное — трата времени, которую могу себе позволить только на пенсии. А потом понял, что дело съедает ровно столько времени, сколько ты ему отдаёшь, и если не оставить пространство для книги сейчас, оно не появится само собой позже.

— Постараюсь оставить ей место раньше пенсии, — сказал я.

— Вот и правильно, — Виктор Павлович отложил альбом на полку рядом с явным удовлетворением коллекционера. — Где мне расписаться?

Я протянул ему листок, он расписался тем же твёрдым, разборчивым почерком, каким, вероятно, подписывал каталожные карточки своей библиотеки десятилетиями.

— Хорошего вам дня, — сказал я, убирая листок обратно в тетрадь. — И берегите угол дальше сами — я свою часть сделал.

— Обязательно, — сказал он, провожая меня к двери с тенью улыбки под аккуратными усами. — Передайте Игорю, что этот курьер может приходить ко мне снова, если понадобится.

Я спустился по той же лестнице, вывел велосипед и взглянул на часы: без четверти три. До закрытия окна Марины Олеговны, установленного строго на шесть, оставалось больше трёх часов, и запас начинал казаться комфортным ровно до того момента, пока я не вспомнил слова Игоря Аркадьевича о её собственном желании устроить книжный праздник до прихода гостей.

Дорога до Садовой-Триумфальной должна была занять около пятнадцати минут по прямой, но, выехав на широкую магистраль, я увидел первые редкие капли на чёрной крышке термобокса. Небо, ещё утром чистое, стянулось плотной серой пеленой. В двадцати метрах темнел козырёк закрытой на воскресенье мастерской, и я успел закатить велосипед под него прежде, чем редкая дробь превратилась в дождь.

Груз уже лежал сухим внутри закрытого бокса; вынимать тканевый мешок наружу под воду было бы самым быстрым способом самому испортить то, что собирался защищать. Под козырьком я вытер ладони о штаны, открыл крышку и проверил сухое дно. Потом снял ещё сухую куртку, не дожидаясь, пока наружная ткань намокнет, и прямо внутри бокса обернул ею мешок Марины Олеговны. Один рукав прошёл под дном, второй лёг сверху, застёгнутый борт закрыл завязки; ни ткань мешка, ни книги не покидали сухого отсека. Я подоткнул капюшон сбоку, чтобы он не попал под уплотнитель, и плотно захлопнул крышку.

Глава 4

— Теперь порядок правильный, — я дёрнул оба замка. — Сначала сухой груз получил второй сухой слой внутри, потом курьер имеет право промокнуть снаружи.

Я снова сел на велосипед и поехал, теперь уже прибавив темп настолько, насколько позволяло тело без риска сорвать дыхание, — дождь бил в лицо мелкими холодными иглами, но новая обувь держала педали уверенно, не позволяя ноге соскальзывать при более резких, чем обычно, нажатиях.

Без куртки холод добрался до плеч почти сразу. Футболка потемнела сначала на вороте, потом между лопатками; кожа на предплечьях покрылась мелкими пупырышками, а мышцы спины непроизвольно сжались. Дождь усиливался волнами: то мельчал до мороси, то обрушивался плотной стеной, размывая контуры встречных машин до серых пятен. На мокрой разметке я ставил ногу на педаль мягче и тормозил заранее. Новая подошва держалась увереннее старой, но один короткий боковой сдвиг на белой полосе ясно напомнил: осторожность всё ещё входит в комплект, а кроссовки продаются без отмены дождя.

«Тело, потерпи немного, — сказал я вслух, стуча зубами на очередном светофоре и глядя, как капли стекают по рулю на озябшие костяшки пальцев. — Это не третья смена через боль, это пятнадцать минут дискомфорта ради того, чтобы не подвести человека, который меня ещё даже не видел».

На светофоре у пересечения с Тверской я поймал себя на том, что рука непроизвольно потянулась растереть правое запястье — тот самый унаследованный жест, всплывавший обычно в сырую погоду, — и вместо того чтобы раздражаться на него, как раньше, я просто дал руке сделать своё дело, вернувшись вниманием к дороге сразу же, как поток машин тронулся.

Мимо, обгоняя меня по соседней полосе, проехала машина каршеринга, обдав волной воды из лужи почти до пояса, и я мысленно отметил, что термобокс на багажнике остался выше уровня удара волны — маленькая, но реальная удача посреди уже испорченной погодой дороги.

К дому пятнадцать на Садовой-Триумфальной я подъехал промокшим насквозь, с волосами, прилипшими ко лбу, но термобокс внутри оставался сухим — я проверил это в первую очередь, откинув крышку прямо под навесом у подъезда, прежде чем нажимать домофон.

— Марина Олеговна, — сказал я в динамик, — курьер из «Листка», привёз ваш заказ.

— В такой дождь добрались! — в женском голосе послышалась улыбка. — Дверь открываю, поднимайтесь скорее.

Дверь щёлкнула, и я поднялся на второй этаж, где меня уже встречала женщина лет тридцати пяти в домашнем свитере, с распущенными тёмными волосами и добрым, живым лицом человека, ожидающего сегодня чего-то приятного.

— Господи, вы весь мокрый, — сказала она, оглядывая меня с искренним сочувствием. — Заходите скорее, я вам чаю налью, пока вы отдышитесь.

— Спасибо, но сначала закончим передачу, — я поставил бокс на сухой коврик в прихожей, вытер мокрые пальцы предложенным полотенцем и только тогда открыл крышку. Изнутри достал свёрток из собственной сухой куртки и осторожно развернул его. — Ваш заказ, три книги. Мешок всю дорогу был в закрытом боксе; куртку я добавил вторым сухим слоем ещё под козырьком, до того как сам выехал под дождь.

Марина Олеговна перевела взгляд с сухой куртки и такого же сухого мешка на мою мокрую футболку, прилипшую к плечам.

— Вы серьёзно оставили куртку книгам, а сами ехали вот так? — Марина Олеговна ткнула пальцем в тёмный от воды рукав футболки и покачала головой. — У вас там что, клятва книжного рыцаря?

— Клятва курьера звучит скучнее: сухое принято — сухое передано, — я протянул ей мешок. — Куртка внутри осталась сухой, а я сейчас надену её и согреюсь. Тканевую упаковку с пятнами пришлось бы менять уже вам и Игорю Аркадьевичу.

— Ну знаете, — она развязала мешок и поочерёдно коснулась трёх сухих обложек, переложенных тонкой бумагой. — Я заказываю продукты каждую неделю, но ещё ни разу не видела, чтобы человек заранее спрятал сухую куртку к книгам, а потом приехал мокрый сам. Обычно наоборот: пакет на плечо, куртку застегнуть до подбородка и бегом.

— Мне важно, чтобы то, что я взялся довезти, доехало в том виде, в каком мне его вручили, — сказал я, доставая листок для подписи. — Здесь распишитесь, пожалуйста, и я поеду дальше сохнуть по дороге.

Она расписалась, всё ещё поглядывая на меня с той же тёплой растерянностью, а затем полезла в карман домашних брюк за телефоном.

— Подождите секунду, — Марина Олеговна уже разблокировала телефон и дважды промахнулась большим пальцем по нужному значку. — Напишу Игорю Аркадьевичу сейчас, пока гости не увели голову в другую сторону. Обычно курьер из агрегатора оставляет пакет и исчезает. Пусть Игорь знает, кто сегодня приехал вместе с дождём и сухими книгами.

— Спасибо, — сказал я, чувствуя лёгкую неловкость от прямой похвалы, но не отказываясь от неё. — Хорошего вам праздника сегодня вечером.

— Спасибо вам, что довезли всё в порядке, несмотря на дождь, — сказала она, провожая меня к двери. — Может, ещё увидимся, если я снова у Игоря что-то закажу с доставкой.

Я надел сохранённую сухой куртку поверх мокрой футболки ещё в прихожей. Ткань сразу вернула телу часть тепла. Под уже редеющим дождём я дошёл до велосипеда осторожно, обходя блестящие плитки у крыльца, и под козырьком проверил время: три десять. Все три адреса закрыты, все три подписи получены, до окончательного срока Марины Олеговны оставалось почти три часа.

«Три подписи, три комплекта, сухие страницы и целый угол, — подумал я, садясь на велосипед. Сухая куртка грела мокрую спину, а не лежала мокрой тряпкой рядом с книгами. — Ошибка с бирками поймана в магазине, дождь — до того, как добрался до груза. Вот такой стандарт можно повторять, а не вспоминать как удачу одного дня».

Дорога обратно до магазина заняла те же двадцать минут, но теперь дождь совсем стих, оставив после себя влажный, посвежевший воздух и лужи на асфальте, которые новая обувь пересекала увереннее старой, не позволяя ноге соскальзывать на мокром покрытии.

Игорь Аркадьевич встретил меня у входа в магазин, уже без прежней утренней спешки в движениях, а с тем спокойным вниманием человека, дождавшегося результата.

— Все три доставлены, — сказал я, протягивая ему подписанные листы. — Сонечка получила подарок за два часа до перенесённого начала праздника — у них там всё изменилось в последний момент, хорошо, что я поехал к ней первой. Виктор Павлович лично осмотрел угол альбома, картон отработал полностью, ни царапины. Марине Олеговне я довёз книги сухими, несмотря на дождь, — пришлось укутать мешок собственной курткой по дороге.

— Собственной курткой, — повторил Игорь Аркадьевич, приподнимая брови и просматривая подписанные листы один за другим. — Она мне уже написала, кстати, буквально десять минут назад — очень тёплое сообщение, редкость по нынешним временам.

Он снял на телефон лицевую и оборотную стороны каждой карточки, проверил, что на снимках читаются имя, подпись и время, и сохранил три копии в магазинной папке заказа. Оригиналы сложил в прозрачный файл и вернул мне через прилавок.

— Мне остаются копии для истории трёх комплектов, — Игорь Аркадьевич застегнул свою папку. — А эти оригиналы сдайте Оксане лично. Она ведёт расчёт и хранит карточку исполнителя, значит, последний бумажный держатель — она.

— До её стойки файл едет у меня в сухом отделении, — я убрал оригиналы отдельно от влажной куртки. — Ни одна фотография их по дороге не заменяет.

— Ещё одна деталь для следующей карточки, — я постучал ручкой по времени Сонечки. — Праздник перенесли с пяти на четыре, магазин об этом не предупредили. Если бы маршрут шёл по порядку списка, подарок мог приехать после первых гостей.

— Учту на будущее — буду сразу уточнять у заказчиков, не изменились ли планы в день доставки, — сказал Игорь Аркадьевич, сохраняя три читаемых снимка в отдельную папку телефона. — Вы, я гляжу, не просто развозите, а реально держите в голове весь список целиком, а не только свой конкретный адрес.

— Дверь — только география, — я развернул к нему три строки с фактическим временем. — Цель была успеть к ребёнку, сохранить угол коллекционеру и оставить сухие книги юбилярше. Вот её и надо довозить.

Игорь Аркадьевич увеличил на экране три карточки по очереди, сверил подписи с именами и только затем открыл банковское приложение. Денежный ящик остался закрытым. Он выбрал сохранённого получателя «Оксана — доставка», показал мне сумму и назначение платежа.

— Три тысячи рублей, весь оборот сегодняшнего книжного маршрута, — его палец остановился над кнопкой подтверждения. — Стоимость книг сюда не входит, её покупатели внесли раньше. Отправляю Оксане, как договорились.

— Отправляйте. Я вижу одну сумму и один путь денег.

Он подтвердил перевод. На экране появилась квитанция: три тысячи, воскресенье, магазин «Листок». Игорь Аркадьевич переслал её Оксане при мне, затем убрал телефон, так и не открыв денежный ящик.

— Теперь ваше вознаграждение выдаст она после этих трёх подписей, — он провёл пальцем по трём снимкам на экране. — А у меня к вам ещё предложение. Каждое воскресенье набирается два-три адреса: подарочные комплекты, коллекционные издания, иногда редкая книга в единственном экземпляре. Стёпа учится и свободен через раз. Я хочу провести пробный месяц с вами — через Оксану, по её карточке, как с назначенным поставщиком курьерской услуги. Моим работником вы от этого не становитесь.

— Тогда и оформляем только через неё, — я поставил тетрадь ребром на прилавок. — На каждое воскресенье отдельная согласованная карточка: два или три адреса, состав комплектов, окна и цена до выезда. Вы подтверждаете груз, Оксана назначает исполнителя, я подтверждаю конкретную неделю после проверки своего графика и состояния тела. Месячное намерение не даёт никому права обещать мои ноги вслепую.

— Сурово вы с собственными ногами договариваетесь, — Игорь Аркадьевич снял очки и протёр их краем жилета. — Но справедливо. Позвоним Оксане сейчас, чтобы потом каждый не пересказывал разговор по-своему?

Он включил громкую связь. Оксана ответила не сразу; в трубке звякнула дверь диспетчерской, потом её голос лёг на прилавок вместе с уличным шумом.

— Перевод вижу: три тысячи от «Листка», — она щёлкнула клавишами. — Подписанные карточки у вас?

— Три читаемые копии у меня, оригиналы уже у Льва и поедут к вам, — Игорь Аркадьевич провёл ногтем по строкам Сонечки, Виктора Павловича и Марины Олеговны на экране. — Хочу на пробный месяц воскресный пакет: два-три адреса в неделю, Лев — предпочтительный исполнитель, если свободен.

— Записываю именно так, — Оксана повторила медленнее, чтобы оба услышали каждую границу. — Пробный месяц, воскресенья, два или три адреса по отдельной карточке каждой недели. Магазин заранее даёт груз, окна и оборот. Лев подтверждает доступность после своего графика и самочувствия. После подтверждения я назначаю его исполнителем. Сегодняшний заказ остаётся отдельной пробной доставкой и будущие недели автоматически не открывает.

— Меня устраивает, — Игорь Аркадьевич сразу оставил попытку назвать следующий воскресный срок готовым фактом. — По цене буду считать каждый пакет заранее. Независимый магазин живёт аккуратно: красивых обещаний дать могу много, а оплачивать надо рублями.