Наследство Кукловода. Третий акт

Софья и Елена последовали за ней. Их шаги эхом разносились по пустому коридору, создавая какофонию, которая заставляла сердце биться быстрее. Они шли, и стены сжимались вокруг них, и воздух становился все более тяжелым, все более плотным.

— Ты чувствуешь? — спросила Елена, и ее голос был тихим, как шепот. — Ты чувствуешь, как дом дышит? Он живой. Он чувствует нас. Он знает, что мы здесь. Он ждет нас.

Маргарита чувствовала. Она чувствовала, как стены пульсируют, как пол вибрирует под ее ногами, как воздух становится теплым и влажным, как будто они шли по горлу огромного, спящего зверя. Она чувствовала, как внутри нее поднимается страх, как он заполняет каждую клетку ее тела, вытесняя все остальные эмоции.

— Мы почти пришли, — сказала Елена, и она остановилась. Ее глаза были устремлены на стену перед собой, и в них было что-то странное. Не страх. Не отчаяние. А странное, почти пугающее понимание. — Она здесь. Дверь здесь. Я чувствую ее.

Маргарита остановилась и посмотрела на стену. Она была пустой, покрытой слоем плесени и грязи. На ней не было ничего. Только трещины, которые складывались в причудливые узоры, напоминающие лица.

— Здесь нет двери, — сказала она, и в ее голосе послышалось напряжение. — Здесь ничего нет.

— Она есть, — сказала Елена, и ее голос был твердым. — Ты просто не видишь ее. Ты просто не хочешь видеть ее. Ты должна поверить. Ты должна довериться мне. Ты должна открыть ее.

Маргарита смотрела на стену, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она не знала, верить ли Елене. Она не знала, верить ли кому-либо из них. Но она знала, что у нее нет выбора.

Она подошла к стене и положила руку на ее поверхность. Она была холодной, покрытой слоем грязи, и она чувствовала, как под ее пальцами проходит шов, который был почти незаметен. Она нажала на стену, и она поддалась с легким скрипом, открывая узкий проход.

— Это здесь, — сказала она, и ее голос дрожал. — Мы нашли ее.

Она шагнула в проход, и за ней, одна за другой, двинулись Софья и Елена. Они оказались в небольшой комнате. Это была старая, пыльная гримерная, заставленная коробками и старыми вещами. В центре комнаты стоял массивный стол, и на нем лежала стопка бумаг.

— Это его комната, — сказала Софья, и она подошла к столу. — Это место, где он готовился к своим спектаклям. Где он создавал свои маски.

Она начала перебирать бумаги, ища что-то, что могло бы помочь им. Елена стояла у двери, и ее глаза были устремлены на темноту, которая ждала за ней. Маргарита стояла в центре комнаты, и она чувствовала, как внутри нее поднимается странное, почти пугающее чувство дежавю. Она уже была здесь. Она уже видела это место. Во сне. Или в видении. Она не знала.

Она подошла к столу и посмотрела на бумаги. Они были старыми, пожелтевшими, и на них был тот же каллиграфический почерк Крестовского. Она взяла одну из них и начала читать. Слова расплывались перед глазами, но она могла разобрать их. Это были его заметки. Его режиссерские заметки о пьесе «Осенний сад».

«Палач не знает, что он тоже актер, — прочитала она вслух, и ее голос эхом разнесся по комнате. — Он думает, что он создает правила, но он всего лишь марионетка. И его марионетка перережет нити. Палач умрет от той же руки, которой убивал. Потому что в конце концов правда всегда побеждает ложь».

Она замолчала, и в комнате воцарилась тишина. Только ветер выл за окнами, и снег бил в стекло, и старый дом стонал под напором стихии.

---

Часть II. Вторжение в Память (Начало пути назад)

Софья остановилась и посмотрела на Маргариту. Ее лицо было напряженным, и она сжимала в руках стопку бумаг, которые она только что нашла. Ее пальцы дрожали, и она смотрела на Маргариту с выражением, в котором смешивались подозрение и холодная, аналитическая решимость.

— Мы должны отдохнуть, — сказала она, и ее голос был твердым. — Мы не можем идти дальше в таком состоянии. Мы должны перевести дух. Мы должны подумать.

Маргарита кивнула, и она опустилась на пол, прислонившись спиной к стене. Она чувствовала, как усталость наваливается на нее, как тяжесть последних дней давит на плечи, сгибает спину, заставляет глаза слипаться. Она хотела просто закрыть глаза и уснуть. Уснуть и никогда не просыпаться. Но она знала, что не может позволить себе этого.

Елена села в углу, прижавшись к стене, и ее лицо было бледным, как полотно. Она смотрела в пространство перед собой, не фокусируясь ни на чем конкретном, и ее губы продолжали шевелиться, произнося слова, которые были адресованы только ей одной. Она начала раскачиваться, монотонно, механически, как маятник, который отсчитывал последние секунды их коллективного безумия.

Софья подошла к ней и села напротив. Ее лицо было непроницаемым, как маска, и она смотрела на Маргариту с выражением, которое трудно было прочитать. Не жалость. Не страх. А что-то другое — холодное, аналитическое любопытство врача, который изучает пациента.

— Мы должны поговорить, — сказала она, и ее голос был холодным, как лед. — Мы должны обсудить то, что происходит. Мы должны понять, что мы делаем не так.

— Мы делаем все не так, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Мы делаем все не так, с самого начала. Мы должны были уйти из этого дома, когда у нас был шанс. Мы должны были бежать, когда он еще был жив. Но мы остались. Мы позволили ему управлять нами. Мы позволили ему играть с нами.

— Он мертв, — сказала Софья, и ее голос был твердым. — Он мертв, Маргарита. Ты должна понять это. Он не может управлять нами. Мы сами управляем собой. Мы сами выбираем свой путь.

— Тогда почему мы все еще здесь? — спросила Маргарита, и в ее голосе послышалось отчаяние. — Почему мы все еще в этом проклятом доме? Почему мы все еще ищем выход, который, возможно, никогда не найдем?

— Потому что мы должны найти его, — сказала Софья, и ее голос был холодным, как лед. — Мы должны найти выход, потому что это единственный способ выжить. И мы найдем его. Мы найдем его, потому что у нас нет выбора.

Она замолчала, и в комнате воцарилась тишина. Только ветер выл за окнами, и снег бил в стекло, и старый дом стонал под напором стихии.

Внезапно Елена подняла голову. Ее глаза были широко открыты, и она смотрела на Маргариту с выражением, в котором смешивались страх и странное, почти пугающее понимание. Она перестала раскачиваться, и ее губы перестали шевелиться. Она просто смотрела на Маргариту, и в ее взгляде было что-то, что заставило холод пробежать по спине Маргариты.

— Ты нашла его, — сказала Елена, и ее голос был тихим, как шепот. — Ты думаешь, что закопала правду, но она в тебе, как червь в яблоке. Ты носишь ее в себе. Ты носишь его в себе. Он живет в тебе.

Маргарита почувствовала, как холод пробегает по ее спине. Она смотрела на Елену, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Страх. Паника. И странное, почти пугающее понимание того, что Елена знает что-то, чего она не знает.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, и ее голос дрожал. — Что ты говоришь? О ком ты говоришь?

— О нем, — сказала Елена, и она указала дрожащим пальцем в темноту. — О том, кто ждет за дверью. О том, кто наблюдает за нами. О том, кто знает все наши секреты.

— Елена, перестань, — сказала Софья, и ее голос был резким. — Ты только нагнетаешь панику. Ты говоришь загадками, которые никто не может понять. Если ты знаешь что-то, скажи прямо.

Елена смотрела на них, и внутри нее поднималось странное, почти пугающее понимание. Она медленно повернула голову к Маргарите, и ее глаза были устремлены на нее.

— Ты видела его, — сказала она, и ее голос был тихим, как шепот. — Ты видела его, когда он был мертв. Ты нашла его тело. Ты стояла перед ним и смотрела на него. Ты не позвала на помощь. Ты просто стояла и смотрела. И ты ушла. Ты оставила его там, висеть, как марионетку, у которой обрезали нити.

Маргарита почувствовала, как земля уходит у нее из-под ног. Она смотрела на Елену, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Страх. Паника. И странное, почти пугающее понимание того, что Елена знала правду. Она знала то, что Маргарита пыталась забыть. Она знала то, что Маргарита пыталась закопать глубоко внутри себя.

— Откуда ты знаешь? — спросила она, и ее голос дрожал. — Откуда ты знаешь об этом?

— Он сказал мне, — сказала Елена, и ее голос был тихим, как шепот. — Он сказал мне, когда я была там, в его комнате. Он сказал мне, что ты нашла его. Он сказал мне, что ты была первой. Он сказал мне, что ты была той, кто увидел его. Он сказал мне, что ты была той, кто не спасла его.

Софья смотрела на Маргариту, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она не знала, что сказать. Она не знала, что думать. Она просто смотрела на Маргариту и ждала.

— Маргарита, — сказала она, и ее голос был холодным, как лед. — Что она имеет в виду? Что она говорит? Ты видела тело Ланского? Ты была там, когда он умер?

Маргарита смотрела на них, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она не хотела говорить. Она не хотела вспоминать. Но она знала, что у нее нет выбора. Она должна была рассказать им правду. Она должна была признаться.

— Да, — сказала она, и ее голос был тихим. — Да, я была там. Я видела его тело. Я нашла его. Это было много лет назад. Я была молодой и амбициозной. Я пришла в театр раньше всех. Я хотела доказать, что я достойна. Я хотела показать, что я — лучшая.

Она замолчала, и ее глаза наполнились слезами. Она чувствовала, как слезы текут по ее щекам, как они оставляют мокрые дорожки на бледной коже. Она не вытирала их. Она просто сидела и плакала, как ребенок, который потерял все, что у него было.

— Я нашла его в гримерной, — сказала она, и ее голос дрожал. — Он висел на крюке. Он был одет в костюм Пьеро. Белый, с черными слезами на щеках. Его лицо было бледным, как полотно, и его глаза были открыты. Они смотрели на меня. Они смотрели на меня, и в них была пустота.

Она замолчала, и ее тело содрогнулось от рыданий. Она плакала, как ребенок, который потерял все, что у него было. Она плакала, потому что она не могла забыть. Она плакала, потому что она не могла простить себя.

— Ты не позвала на помощь, — сказала Софья, и ее голос был холодным, как лед. — Ты просто стояла и смотрела. Ты не позвала на помощь.

— Я не могла, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Я не могла пошевелиться. Я не могла говорить. Я просто стояла и смотрела. Я смотрела на него, и я не могла отвести взгляд. Я смотрела на него, и я чувствовала, как внутри меня поднимается странное, почти пугающее спокойствие.

— Какое спокойствие? — спросила Софья, и в ее голосе послышалось напряжение.

— Спокойствие смерти, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Спокойствие, которое приходит, когда ты понимаешь, что все кончено. Что ничего уже не имеет значения. Что все, что ты делала, все, что ты хотела, все, что ты мечтала — все это было просто иллюзией. И в этот момент я поняла, что я хочу быть не жертвой. Я хочу быть творцом. Я хочу быть той, кто управляет. Я хочу быть той, кто создает правила. Я хочу быть той, кто решает, что будет дальше.

Софья смотрела на нее, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она не знала, что сказать. Она не знала, что думать. Она просто смотрела на Маргариту и чувствовала, как внутри нее поднимается холод.

— Ты стала такой, потому что ты видела смерть, — сказала она, и ее голос был тихим. — Ты стала такой, потому что ты видела, как он умер. Ты стала такой, потому что ты не могла спасти его. Ты стала такой, потому что ты боялась, что ты тоже станешь жертвой.

— Да, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Да, я стала такой, потому что я видела смерть. Я стала такой, потому что я не могла спасти его. Я стала такой, потому что я боялась, что я тоже стану жертвой. Я боялась, что я тоже умру. Я боялась, что я тоже исчезну. И я хотела жить. Я хотела быть сильной. Я хотела быть той, кто управляет.

Она замолчала, и в комнате воцарилась тишина. Только ветер выл за окнами, и снег бил в стекло, и старый дом стонал под напором стихии.

---

Часть III. Стадия Откровения (Точка невозврата)

Тишина была тяжелой, давящей, и Маргарита чувствовала, как она проникает в ее тело, заполняя каждую клетку, вытесняя все остальные эмоции. Она смотрела на свои руки, которые дрожали. Они были грязными, покрытыми порезами и ссадинами, которые она получила за последние дни. Они не были ее руками. Они были руками чужого человека. Человека, который потерял все.

Она подняла голову и посмотрела на Софью. Ее лицо было непроницаемым, как маска, и она смотрела на Маргариту с выражением, которое трудно было прочитать. Не жалость. Не страх. А что-то другое — холодное, аналитическое любопытство врача, который изучает пациента.

— Ты говоришь, что ты не позвала на помощь, — сказала Софья, и ее голос был холодным, как лед. — Ты говоришь, что ты просто стояла и смотрела. Но ты не говоришь, почему ты это сделала. Почему ты не позвала на помощь?

— Я не знаю, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Я не знаю, почему я не позвала на помощь. Я просто стояла и смотрела. Я смотрела на него, и я чувствовала, как внутри меня поднимается странное, почти пугающее спокойствие. Я чувствовала, как мир вокруг меня становится тише, как он исчезает, как я остаюсь одна. Одна с ним. Одна с его смертью.

— Ты боялась, — сказала Софья, и ее голос был холодным, как лед. — Ты боялась, что если ты позовешь на помощь, тебя обвинят. Ты боялась, что если ты позовешь на помощь, тебя сочтут причастной. Ты боялась, что если ты позовешь на помощь, ты потеряешь все, что у тебя было. Ты боялась, что если ты позовешь на помощь, ты станешь жертвой.

— Да, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Да, я боялась. Я боялась, что меня обвинят. Я боялась, что меня сочтут причастной. Я боялась, что я потеряю все, что у меня было. Я боялась, что я стану жертвой. Я боялась, что я умру.

Она замолчала, и ее тело содрогнулось от рыданий. Она плакала, как ребенок, который потерял все, что у него было. Она плакала, потому что она не могла забыть. Она плакала, потому что она не могла простить себя.

— Я украла его рукопись, — сказала она, и ее голос был тихим. — Я украла ее, когда я была там. Я взяла ее и спрятала в своей сумке. Я не знала, почему я это сделала. Я просто чувствовала, что я должна это сделать. Я чувствовала, что это было важно. Я чувствовала, что это было ключом.

— Ключом к чему? — спросила Софья, и в ее голосе послышалось напряжение.

— Ключом к пониманию, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Ключом к пониманию того, что произошло. Ключом к пониманию того, почему он умер. Ключом к пониманию того, почему Крестовский сделал то, что он сделал.

— Ты читала ее? — спросила Софья, и ее голос был холодным, как лед.

— Да, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Да, я читала ее. Я читала ее ночами напролет. Я читала ее, и я чувствовала, как внутри меня поднимается странное, почти пугающее понимание. Я чувствовала, как слова Ланского проникают в меня, как они становятся частью меня. Я чувствовала, как они меняют меня.

— Что ты поняла? — спросила Софья, и в ее голосе послышалось напряжение.

— Я поняла, что он знал, что умрет, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Я поняла, что он знал, что Крестовский убьет его. Я поняла, что он знал, что его смерть станет частью спектакля. Я поняла, что он позволил этому случиться. Он хотел, чтобы это случилось. Он хотел, чтобы его смерть стала его главным произведением.

Она замолчала, и в комнате воцарилась тишина. Только ветер выл за окнами, и снег бил в стекло, и старый дом стонал под напором стихии.

Софья смотрела на нее, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она не знала, что сказать. Она не знала, что думать. Она просто смотрела на Маргариту и чувствовала, как внутри нее поднимается холод.

— Ты думаешь, что это оправдывает то, что ты сделала? — спросила Софья, и ее голос был холодным, как лед. — Ты думаешь, что это оправдывает то, что ты не позвала на помощь? Ты думаешь, что это оправдывает то, что ты украла его рукопись?

— Нет, — сказала Маргарита, и ее голос был тихим. — Нет, я не думаю, что это оправдывает меня. Я не думаю, что я могу быть оправдана. Я сделала то, что я сделала. Я не могу изменить этого. Я не могу забыть этого. Я могу только жить с этим. Я могу только пытаться понять это. Я могу только пытаться двигаться дальше.

Она подняла голову и посмотрела на Софью. В ее глазах было что-то странное. Не страх. Не отчаяние. А странное, почти пугающее понимание.

— Ты не понимаешь, — сказала она, и ее голос был тихим. — Ты не понимаешь, что я чувствую. Ты не понимаешь, что я пережила. Ты просто сидишь там, как кукла, и смотришь на нас. Ты никогда не чувствовала того, что чувствую я.

Софья смотрела на нее, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она хотела сказать что-то, но слова застряли в горле. Она смотрела на Маргариту, и она видела ее боль. Она видела ее страх. Она видела ее отчаяние. И она чувствовала, как внутри нее поднимается странное, почти пугающее сочувствие.

— Ты права, — сказала она, и ее голос был тихим. — Я не знаю, что ты чувствуешь. Я не знаю, что ты пережила. Но я знаю, что ты не должна нести это одна. Я знаю, что мы должны быть вместе. Я знаю, что мы должны поддерживать друг друга.

Она протянула руку и коснулась плеча Маргариты. Ее пальцы были холодными, но в них чувствовалась странная, почти пугающая сила.

— Ты не одна, — сказала она, и ее голос был твердым. — Ты не одна. Мы здесь. Мы с тобой. Мы все сломаны. Мы все уничтожены. Но мы все еще живы. И пока мы живы, у нас есть шанс.

Маргарита смотрела на нее, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она чувствовала, как слезы текут по ее щекам, как они оставляют мокрые дорожки на бледной коже. Она чувствовала, как внутри нее поднимается странное, почти забытое чувство — чувство облегчения.

— Спасибо, — сказала она, и ее голос был тихим. — Спасибо, что ты здесь.

---

Часть IV. Снаряжение для Правды (Новый взгляд)

Прошло несколько минут. Маргарита сидела на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела на свои руки. Они перестали дрожать. Она чувствовала, как внутри нее поднимается странное, почти пугающее спокойствие. Она рассказала им правду. Она призналась в том, что сделала. И теперь она чувствовала, как тяжесть, которая давила на нее все эти годы, начинает спадать.

Елена сидела в углу, и ее лицо было бледным, как полотно. Она смотрела на Маргариту с выражением, в котором смешивались страх и странное, почти пугающее понимание. Она больше не раскачивалась. Она больше не шептала. Она просто сидела и смотрела.

Софья стояла у стола, и ее лицо было напряженным. Она смотрела на бумаги, которые лежали перед ней, и ее пальцы сжимали их с такой силой, что костяшки побелели. Она чувствовала, как внутри нее поднимается новая волна эмоций. Она не знала, что сказать. Она не знала, что думать. Она просто смотрела на бумаги и пыталась осмыслить то, что она только что услышала.

— Это все меняет, — сказала она, и ее голос был холодным, как лед. — Это все меняет. То, что ты сказала... это объясняет все. Это объясняет, почему Крестовский выбрал нас. Это объясняет, почему он выбрал тебя.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Маргарита, и в ее голосе послышалось напряжение.

— Он знал, — сказала Софья, и ее голос был тихим. — Он знал, что ты была там. Он знал, что ты нашла тело Ланского. Он знал, что ты украла его рукопись. Он знал все. И он использовал это. Он использовал это, чтобы управлять тобой. Он использовал это, чтобы заставить тебя играть свою роль.

Маргарита смотрела на нее, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она чувствовала, как холод пробегает по ее спине, как он заполняет каждую клетку ее тела, вытесняя все остальные эмоции.

— Он использовал меня? — спросила она, и ее голос дрожал. — Он использовал меня, чтобы играть свою игру?

— Да, — сказала Софья, и ее голос был холодным, как лед. — Он использовал тебя. Он использовал всех нас. Мы были его марионетками. Мы были его актерами. Мы были его жертвами. Но теперь мы знаем правду. И теперь мы можем использовать ее против него.

Она замолчала, и в комнате воцарилась тишина. Только ветер выл за окнами, и снег бил в стекло, и старый дом стонал под напором стихии.

Маргарита смотрела на нее, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она не знала, верить ли Софье. Она не знала, верить ли кому-либо из них. Но она знала, что Софья была права. Они должны были использовать правду против него. Они должны были переписать его финал.

— Что мы должны делать? — спросила она, и ее голос был тихим.

— Мы должны найти дверь, — сказала Софья, и ее голос был твердым. — Мы должны найти ту дверь, которую он оставил для нас. Мы должны войти в нее. Мы должны узнать правду.

Она подошла к столу и взяла в руки стопку бумаг. Она начала перебирать их, ища что-то, что могло бы помочь им. Ее глаза быстро скользили по страницам, и она то и дело хмурилась, пытаясь осмыслить прочитанное.

— Здесь что-то есть, — сказала она, и она подняла голову. — Это его настоящие записи. Не те, что мы нашли раньше. Это его личные записи. Он писал о нас. Он писал о том, почему он собрал нас здесь. Он писал о том, что он хотел нам сказать.

— Что он хотел нам сказать? — спросила Елена, и ее голос был тихим, как шепот.

— Он хотел сказать нам, что мы не жертвы, — сказала Софья, и ее голос был тихим. — Он хотел сказать нам, что мы — актеры. Актеры, которые должны были сыграть свои роли до конца. И что мы сделали это. Мы выжили. Мы переписали его финал. И теперь мы свободны.

Она замолчала, и в комнате воцарилась тишина. Только ветер выл за окнами, и снег бил в стекло, и старый дом стонал под напором стихии.

Маргарита смотрела на нее, и внутри нее поднималась новая волна эмоций. Она знала, что Софья была права. Они должны были идти. Они должны были найти эту дверь. Они должны были узнать правду.

Она поднялась на ноги. Ее движения были медленными, неуклюжими, но она заставила себя двигаться. Она подошла к столу и посмотрела на бумаги. Они были старыми, пожелтевшими, и на них был тот же каллиграфический почерк Крестовского.

— Мы должны идти, — сказала она, и ее голос был твердым. — Мы должны найти эту дверь. Мы должны узнать правду.

Она повернулась к двери и пошла к ней. За ней, одна за другой, двинулись Софья и Елена. Они вышли из комнаты и оказались в коридоре. Он был темным, и в нем витал тот же запах пыли и старого дерева, который преследовал их все эти дни. Но теперь этот запах был другим. Он был более густым, более тяжелым, как будто сам дом начал дышать глубже, готовясь к чему-то, что должно было произойти.

Они шли по коридору, и их шаги эхом разносились по пустому дому. Маргарита чувствовала, как внутри нее поднимается странное, почти пугающее спокойствие. Она рассказала им правду. Она призналась в том, что сделала. И теперь она чувствовала, как тяжесть, которая давила на нее все эти годы, начинает спадать.

— Мы почти пришли, — сказала Елена, и она остановилась. Ее глаза были устремлены на стену перед собой, и в них было что-то странное. Не страх. Не отчаяние. А странное, почти пугающее понимание. — Она здесь. Дверь здесь. Я чувствую ее.

Маргарита подошла к стене и положила руку на ее поверхность. Она была холодной, покрытой слоем грязи, и она чувствовала, как под ее пальцами проходит шов, который был почти незаметен. Она нажала на стену, и она поддалась с легким скрипом, открывая узкий проход.

— Это здесь, — сказала она, и ее голос дрожал. — Мы нашли ее.

Она шагнула в проход, и за ней, одна за другой, двинулись Софья и Елена. Они оказались в небольшой комнате. Это была старая, пыльная гримерная, идеально сохранившаяся, как будто время остановилось здесь много лет назад. В центре комнаты стоял массивный стол, и на нем лежала стопка бумаг. На стене висело зеркало, и в нем отражались их лица, бледные и испуганные.

— Это его комната, — сказала Софья, и она подошла к столу. — Это место, где он готовился к своим спектаклям. Где он создавал свои маски.

Она начала перебирать бумаги, ища что-то, что могло бы помочь им. Елена стояла у двери, и ее глаза были устремлены на темноту, которая ждала за ней. Маргарита стояла в центре комнаты, и она чувствовала, как внутри нее поднимается странное, почти пугающее чувство дежавю. Она уже была здесь. Она уже видела это место. Во сне. Или в видении. Она не знала.