Сказки Бабушкиного Сундука

Олень поднял голову и посмотрел на неё. Это были самые грустные глаза, которые Хельга когда-либо видела: большие, карие, с длинными, тёмными ресницами, обрамлёнными инеем. В них не было страха перед человеком, только мольба. Олень словно говорил: «Помоги мне. Я не могу идти».

Хельга перевела взгляд на ноги. Одна из передних ног была неестественно поджата, и олень не давал ей коснуться земли. Она осторожно приподняла копыто и ахнула. Между пластинами копыта, глубоко в мягкой ткани, торчал осколок льда. Острый, как лезвие ножа, и длинный почти с палец. Он вошёл в самое чувствительное место, и при каждом движении олень испытывал адскую боль. Лёд, который сначала был просто снегом, слежался, намёрз на подкову и превратился в ледяную занозу, которая впилась в мякоть. На снегу вокруг копыта виднелись розовые пятна — не снег, а замёрзшая кровь.

Хельга поняла, что этот олень — Гуннар. Она узнала его по особой отметине на правом боку — небольшому белому пятну в форме звезды, которое она часто видела в бинокль, когда стадо проходило мимо её хижины. Он был одним из молодых вожаков, любопытным и смелым. Видимо, он отделился от стада, и буря застала его врасплох.

— Тихо, Гуннар, тихо, — прошептала Хельга, хотя знала, что олень не понимает её слов, но интонация действовала успокаивающе. — Я помогу тебе. Ты только потерпи.

Она была маленькой, а олень был тяжёлым, но она знала, что не может оставить его здесь умирать. Она подсунула плечо под его бок, обхватила его за шею (насколько могла) и, кряхтя, начала поднимать. Гуннар застонал, но попытался встать. Он опёрся на три ноги, поджав больную, и, спотыкаясь, переставляя ноги, как пьяный, позволил вести себя к хижине.

Это был самый долгий путь в жизни Хельги. Снег лез в сапоги, ветер хлестал по лицу, олень тяжело наваливался на неё, и она боялась, что они оба упадут и уже не встанут. Но она стиснула зубы. Она тащила его шаг за шагом, повторяя про себя: «Ещё один шаг, ещё один». Дверь хижины показалась ей чудом.

**Часть третья. Тёплый кров**

Внутри хижины было почти душно после ледяного ада снаружи. Хельга с трудом втащила оленя через порог, и он рухнул на пол, прямо на овечью шкуру, расстеленную у печи. Коза в углу испуганно блеяла, но Хельга успокоила её взглядом: «Тихо, это свой».

Она захлопнула дверь, навалив на неё все свои дрова, чтобы ветер не открыл. Потом быстро подкинула в печь сухих веток, и пламя взметнулось, осветив красным светом лицо оленя. Гуннар дышал тяжело, с хрипом, его глаза были полузакрыты. Он весь дрожал.

Хельга сняла свой самый большой шерстяной платок, тот самый, мамин, с длинной бахромой и узором из оленьих рогов. Она накрыла им оленя — сначала спину, потом круп, оставив открытой только больную ногу. Она гладила его по шее, приговаривая ласковые слова, пока дрожь не стала стихать. Тепло печи и мягкая шерсть делали своё дело.

Потом она принесла таз с тёплой водой, чистое полотенце и свой старый, но острый пинцет, которым обычно вытаскивала занозы из собственных пальцев после работы с дровами. Она аккуратно взяла копыто в руки. Гуннар вздрогнул и попытался отдёрнуть ногу, но Хельга крепко держала его за запястье, массируя сухожилия.

— Терпи, — сказала она. — Я знаю, больно. Сейчас будет ещё больнее, но потом всё пройдёт.

Она намочила полотенце в тёплой воде и начала отмачивать запёкшуюся кровь вокруг льдинки. Лёд таял медленно, но через полчаса ледяная заноза стала чуть подвижней. Хельга взяла пинцет, глубоко вздохнула, и одним быстрым, точным движением вытащила осколок. Он был длинным, почти с её палец, и на конце его блестела капля тёмной крови.

Гуннар взревел — низко, протяжно, этот звук отразился от стен и заставил козу вжаться в угол. Но через секунду он облегчённо выдохнул. Боль ушла. Из ранки снова потекла кровь, но Хельга быстро промыла её тёплой водой с отваром ромашки, который всегда держала в кувшине, и завязала копыто чистой тряпицей.

— Всё, — сказала она, вытирая пот со лба. — Всё, хороший мой. Теперь заживёт.

Она устало опустилась на пол рядом с оленем и положила голову на его тёплый бок. Гуннар дышал ровнее, его глаза потемнели, но в них появился свет — тот самый, благодарный, спокойный. Он осторожно, чтобы не задеть её, положил свою голову ей на колени. Так они и сидели: девочка и олень, у печи, за окнами выла буря, но внутри было тихо и тепло. Коза наконец успокоилась и задремала.

Хельга не помнила, как уснула. Но проснулась она только утром — буря стихла, в окно пробивался тусклый, но всё же свет. Гуннар стоял на трёх ногах, опираясь больной на пол, и смотрел на неё. Его глаза стали ясными и спокойными. Он уже не дрожал. Он был сильным и живым, и, казалось, даже немного улыбался оленьей улыбкой.

**Часть четвёртая. Страх одиночества**

Прошло два дня. Гуннар окреп. Рана под повязкой заживала, хотя нога ещё болела, и он не наступал на неё по-настоящему. Хельга кормила его сушёным мхом, который нашла в чулане, и тёплой водой с мёдом. Олень доверчиво брал угощение из её рук и даже позволял гладить себя по мягкой шерсти на животе, где она была особенно нежной.