Графеновый меридиан

Иван сидел в рубке один, пил свой деготь и думал о том, что восемь лет назад он уже летел в сектор, который все считали самоубийственным, и тогда у него был крейсер, экипаж из трёхсот человек и вера в то, что система справедлива, и он подумал, что система не была справедливой, и что она никогда не была справедливой, и что она была просто машиной, которая перемалывала людей в кредиты, и что он, наверное, был глупцом, когда верил, что система справедлива, и что он, наверное, был глупцом, когда думал, что он может изменить систему, и что он, наверное, был глупцом, когда думал, что он может спасти людей, которых система отправляла на смерть, и он подумал, что он, наверное, всегда был глупцом, и что он, наверное, всегда будет глупцом, и что он, наверное, умрёт глупцом, и эта мысль была такой печальной, что он налил себе ещё одну крышку дегтя, и выпил её, и поморщился от горечи, и подумал, что чай, который не горчит, — не чай, а компот, и что его отец, механик рыболовного траулера в Охотском море, сказал бы то же самое, если бы он был жив, и если бы он знал, что его сын пьёт чай в космосе, и что его сын, наверное, умрёт в космосе, и что его сын, наверное, не увидит море, и что его сын, наверное, пожалеет об этом, когда будет умирать.

Он достал из нагрудного кармана нераспечатанное письмо, которое он написал Марьяне три года назад, и посмотрел на него, и подумал, что он, наверное, должен был отправить его, и что он, наверное, должен был написать ещё одно, и что он, наверное, должен был позвонить ей, и что он, наверное, должен был приехать на её выпускной, и что он, наверное, не сделал ничего из этого, и что он, наверное, был плохим отцом, и что он, наверное, был плохим человеком, и что он, наверное, не заслуживал того, чтобы его дочь любила его, и он убрал письмо обратно в карман, и подумал, что он, наверное, никогда не отправит его, потому что он боялся ответа, и потому что он боялся, что она не ответит, и потому что он боялся, что она ответит, и что её ответ будет хуже, чем молчание.

События заканчивались не боем, а решением, которое Иван принял, глядя на тактическую голограмму, на которой серая масса Квиббов медленно перемалывала обломки старого спутника, и он подумал, что он, наверное, должен идти вперёд, не потому что он храбр, а потому что отступать некуда, и потому что у него был хвост на три года, и если он сбежит, Марьяна получит письмо от ОЗЛК о том, что её отец дезертир, и он подумал, что он, наверное, не заслуживал того, чтобы его дочь гордилась им, но он, наверное, заслуживал того, чтобы его дочь не стыдилась его, и он приказал идти вперёд, и его рука непроизвольно коснулась нагрудного кармана, где лежало нераспечатанное письмо, и он подумал, что он, наверное, должен был написать в этом письме, что он любит её, и что он, наверное, напишет это в следующем письме, если он доживёт до следующего письма, и если она захочет его прочитать.

Глава 2. Девушка, которая предложила сдаться

Ли не любила эти запахи. Ей нравился запах её каюты на станции «Франкфурт‑на‑Майне‑2»: очиститель воздуха и синтетическое дерево. Он был предсказуемым, как цифра в балансе. Здесь же все запахи существовали отдельно друг от друга, не складываясь в общую картину — точно так же, как люди на корабле, не выбиравшие друг друга и не собиравшиеся это менять.

Сегодня запах в коридоре второго отсека казался особенно навязчивым: кофе смешивался с чем‑то кислым, будто автомат не просто выдавал плохой напиток, а мстил всем, кто к нему подходил. Ли поморщилась и ускорила шаг. Ей хотелось скорее оказаться в своей каюте, где минимум чужих следов и максимум понятных вещей.

Но у самой двери её ждал сюрприз: на панели рядом с люком мигал не оранжевый, а красный индикатор. «Техническое обслуживание. Доступ ограничен». Ли остановилась, разглядывая надпись, которая выглядела слишком официально для корабля, где даже кофе выдавали через раз.

— Не стой там, — раздался голос из‑за спины.

Ли обернулась. Это был Иван. В руках он держал свой неизменный армейский термос.

— Там всё равно ничего не сделаешь, — добавил он спокойно. — Панель глючит с позавчерашнего дня. Просто мигает, когда ей хочется.

— А если не просто? — спросила Ли, сама не зная, зачем. Ей вдруг захотелось, чтобы это была настоящая проблема — что‑то, что можно посчитать, измерить, свести в таблицу. Что‑то, где цифры скажут правду.

Иван пожал плечами:

— Тогда узнаем, когда сработает тревога. А пока… иди в каюту. Тут нечем дышать.

И Ли пошла. Но теперь она знала: корабль не даст ей притворяться, что всё можно держать под контролем. Он будет напоминать о себе мигающими панелями, сломанными автоматами и запахами, которые не складываются в сумму.

Каюта была маленькой: койка, стол, прикрученный к полу, иллюминатор с ручной шторкой — автоматика не работала, дёргать приходилось за ремешок. На стене висел голографический портрет матери. Не из сентиментальности. Просто Ли нужно было видеть что-то знакомое, чтобы чужие стены не сводили её с ума.

Каждое утро начиналось одинаково. Шесть ноль‑ноль по корабельному времени. Крошечный санузел, вода тонкой струйкой — насосы на минимуме. Потом стол, планшет, файл «Дневник расходов».

Это была старая привычка. С семи лет Ли помогала матери сводить дебет с кредитом на станции. Мать говорила: «Цифры не врут, девочка. Люди врут. Цифры — нет». И Ли верила. Даже когда мать умерла, а в семнадцать лет она осталась одна, дневник остался. Тратить было нечего, но Ли всё равно записывала: «Синтетический кофе — две кредитные единицы. Пищевой брикет — три. Замена фильтра — пятнадцать». Эти строки держали мир в порядке, как колыбельная, которую больше некому петь.

Сегодня запись вышла горьковатой: «Выход из дока — ноль единиц. Переход в гиперпространство — расход топлива, который я не могу рассчитать, потому что не знаю, сколько оно стоит на этом корыте». Ли усмехнулась. Слово «корыто» уже прижилось в её лексиконе. В академии за такое выражение её бы отчислили.

Она закрыла планшет, оделась — форма была выглажена, потому что она не могла позволить себе выглядеть неряшливо, даже если вокруг были только три человека и кусок графена на носу, — и вышла в коридор.

Гул двигателей был везде. Он был не звуком, а состоянием — как влажность в воздухе, как давление в скафандре. Этот гул проникал в кости, в зубы, в мысли, и Ли понимала, что она либо привыкнет к нему, либо он станет частью её, как привыкают к шуму поезда люди, которые живут рядом с железной дорогой, и перестают его слышать, но продолжают жить, потому что поезд не останавливается.

Она пошла в рубку. Петров уже был там — он сидел перед панелью инженерных систем и что-то бормотал себе под нос, поворачивая свой крюк так, словно это была живая рука, и Ли подумала, что он, наверное, разговаривает с кораблём, как разговаривают с лошадью люди, которые всю жизнь работали с лошадьми, и что корабль, наверное, понимает его лучше, чем люди.

Громов спал на полу под пультом связи, свернувшись калачиком, и Ли подумала, что он, наверное, ещё слишком молод, чтобы понимать, что на корабле не спят на полу, потому что на полу холодно, и потому что это не по уставу, но она не стала его будить, потому что он, наверное, устал, и потому что она сама, когда была такой же молодой, спала на полу в академии, потому что в каюте было слишком тихо, и тишина пугала её больше, чем шум.

Ивана не было. Он, наверное, был в рубке один, пил свой деготь и смотрел на тактическую голограмму, и Ли подумала, что она, наверное, должна пойти к нему и спросить, что он думает о текущей ситуации, но она не пошла, потому что она не знала, как начать разговор с человеком, который смотрит сквозь неё, и потому что она, наверное, была трусихой, и она пошла в свою каюту и села за стол, и открыла дневник расходов, и начала записывать несуществующие траты, потому что это было единственное, что возвращало ей ощущение порядка.

Воспоминание пришло не по вызову, а само, как приходят все воспоминания, которые хотят быть вспомненными.

Это было два года назад, в последний день экзаменов в Военно-космической академии ОЗЛК. Зал был большим, с высокими потолками и голографическими гербами Консорциума на стенах, и в этом зале сидели тридцать два выпускника, и каждый из них знал, что этот экзамен — последний барьер между ним и карьерой, и что тот, кто не пройдёт этот барьер, будет отправлен на самую дешёвую станцию, где он будет считать контейнеры до конца жизни.

Ли сидела в первом ряду, потому что она всегда сидела в первом ряду, и потому что она была первой в выпуске, и потому что первая в выпуске имеет право сидеть в первом ряду, и это право она заработала четырьмя годами бессонных ночей, четырьмя годами цифр, которые не врали, и четырьмя годами уверенности в том, что она знает всё, что нужно знать.