Тепло чужого солнца

Глава 6

Поцелуй случился на пятый вечер, на террасе бара отеля, под музыку живого квартета, играющего что-то среднее между боссановой и джазом.

Они танцевали — вернее, Дарио уговорил её танцевать, хотя Джейн клялась, что не танцевала со времён выпускного, — и в какой-то момент, когда музыка стихла между песнями, а его рука всё ещё лежала на её талии, он остановился и посмотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание — на этот раз без всякого отношения к панике.

— Я думал об этом с первого дня, — сказал он тихо, наклоняясь ближе. — Можно?

Она не ответила словами. Она просто чуть приподнялась на носочки, сокращая последние сантиметры расстояния между ними.

Поцелуй был мягким, неспешным, будто у них было впереди всё время мира, а не пять дней и уже наступающий вечер. Его рука скользнула к её щеке, пальцы, огрубевшие от работы, оказались неожиданно нежными. Джейн почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает — медленно, но необратимо, будто трёхлетний лёд наконец начал давать трещину под весенним солнцем.

— Джейн, — прошептал он, отстраняясь на несколько сантиметров, но не выпуская её из объятий, — я должен тебе кое-что сказать.

Сердце у неё сжалось — не от паники, а от предчувствия.

— Что? — спросила она.

Он молчал секунду дольше, чем следовало, и в этом молчании Джейн почувствовала первую тень сомнения.

— Ничего, — сказал он наконец, качая головой и снова улыбаясь той обезоруживающей улыбкой, которая заставляла её забыть обо всех разумных сомнениях. — Просто хотел сказать, что ты самая красивая женщина, которую я видел за последние годы. Вот и всё.

Она не поверила, что это было всё, что он хотел сказать. Но вечер был слишком хорош, музыка слишком мягкой, а его губы слишком близко, чтобы настаивать на правде именно сейчас.

Они танцевали ещё час, а потом гуляли по пляжу босиком, и Дарио рассказывал ей истории о Тоскане — о холмах, покрытых виноградниками, о бабушкином доме с оливковыми деревьями возрастом в двести лет, о том, как пахнет земля после летнего дождя в Кьянти.

— Ты так говоришь о доме, будто скучаешь по нему, — заметила Джейн.

— Всегда скучаю, — признался он. — Но здесь тоже есть на что смотреть, — добавил он, глядя на неё, и она снова покраснела, в третий или четвёртый раз за этот вечер, потеряв счёт.

Они попрощались у дверей её номера долгим поцелуем, но не более того — Дарио, к её тайному облегчению и тайному же разочарованию, вёл себя как джентльмен, и это заставило её ценить его ещё больше.

Уже засыпая, Джейн подумала: «Что он хотел сказать на террасе?»

Вопрос остался без ответа ещё на два дня.

Глава 7

Правда открылась случайно, как это обычно и бывает.

На шестой день, за день до предполагаемого отъезда — Джейн уже продлила бронь на неделю, сама удивляясь собственной смелости, — она спустилась в лобби отеля, чтобы обменять валюту, и увидела Дарио. Но не в форменной рубашке поло с логотипом отеля, а в тёмном, безупречно сидящем костюме, беседующего с управляющим отелем таким тоном, каким обычно разговаривают не сотрудники друг с другом, а начальник с подчинённым.

— Мистер Хартманн, — говорил управляющий, слегка кланяясь, — реконструкция западного крыла идёт по графику, как вы и требовали. Архитектор пришлёт финальные чертежи к пятнице.

— Хорошо, — отвечал Дарио — тот же голос, то же лицо, но интонация была другой: собранной, властной, лишённой той лёгкости, с которой он говорил с ней у бассейна. — Проверьте ещё раз систему кондиционирования в новых номерах. Я не хочу повторения истории, как в двести четвёртом.

Джейн стояла в стороне, оглушённая. Кровь отхлынула от лица, а потом прилила снова, горячей волной стыда и гнева.

Мистер Хартманн. Не работник службы обслуживания. Не «просто Дарио, который чинит кондиционеры». Кто-то, кому подчиняется управляющий отеля. Кто-то, чьё имя произносят с почтением.

Она развернулась, чтобы уйти незамеченной, но было поздно — он поднял взгляд и увидел её. На секунду в его глазах промелькнуло что-то похожее на панику — панику, которую Джейн знала слишком хорошо, чтобы не узнать её в чужих чертах.

— Джейн, — сказал он, шагнув в её сторону.

— Не надо, — сказала она тихо, чувствуя, как голос предательски дрожит. — Не сейчас.

Она почти побежала к лифту, и он не последовал за ней — то ли из уважения к её желанию, то ли потому, что рядом стоял управляющий, а сцена в лобби была последним, чего хотел бы «мистер Хартманн».

В номере она села на кровать и долго смотрела в одну точку, чувствуя, как знакомая тяжесть подкатывает к груди. На этот раз это была не паника. Это было что-то другое — предательство, обида, и, что хуже всего, стыд за собственную наивность.

«Он лгал тебе с первого дня, — сказал внутренний голос, холодный и безжалостный. — Каждое слово о том, что он «просто рабочий», было ложью. Ты позволила себе довериться, и вот что получила».

Через час раздался стук в дверь.

— Джейн, — голос Дарио звучал приглушённо через дерево. — Пожалуйста, дай мне объяснить.

Она долго не отвечала, но потом всё же встала и открыла дверь.

Он стоял в коридоре — уже без пиджака, с расстёгнутым воротником рубашки, будто снял с себя ту официальную оболочку, в которой она видела его в лобби, пытаясь вернуться к тому Дарио, которого она знала.

— Заходи, — сказала она наконец, отступая в сторону.

Глава 8

Он вошёл, остановился посреди комнаты, будто не зная, куда деть руки, — этот жест был настолько не похож на уверенного мужчину, которого она видела в лобби час назад, что Джейн на мгновение смягчилась.

— Дарио Хартманн, — сказала она, скрестив руки на груди. — Или как мне теперь тебя называть?

— Дарио — моё настоящее имя, — сказал он тихо. — Хартманн — тоже настоящая фамилия. Я не лгал тебе о том, кто я. Я просто не сказал всего.

— Это называется ложь по умолчанию, — заметила она резко. — Кто ты на самом деле? Владелец этого отеля?

— Совладелец строительной компании, которая реконструирует это здание, — сказал он. — «Хартманн Костружионе». Мы строим и восстанавливаем отели, виллы, коммерческую недвижимость — в Италии, во Флориде, немного в Германии. Отель принадлежит не мне, но проект реконструкции — мой.

— И ты решил, что будет забавно притвориться работником по обслуживанию кондиционеров, — сказала Джейн, и в её голосе прозвучала горечь, которую она не пыталась скрыть.

— Не забавно, — возразил он, делая шаг ближе, но останавливаясь, когда увидел, как она напряглась. — Джейн, я приехал сюда, потому что что-то было не так с системой охлаждения в новом крыле — жалобы гостей, счета за электричество выше нормы, а мой инженер не мог найти причину неделями. Я решил проверить сам, инкогнито, потому что персонал ведёт себя иначе, когда знает, что рядом владелец компании. Люди начинают показывать то, что хотят показать, а не то, что есть на самом деле.

— И это объясняет форму техника? — спросила она.

— Это объясняет первый день, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая уязвимость. — А потом я встретил тебя. И я… — он замолчал, подбирая слова. — Я три года не чувствовал того, что почувствовал, когда ты открыла дверь номера. Я не хотел, чтобы это исчезло, как только ты узнаешь, кто я. Люди меняются, когда узнают о деньгах, Джейн. Я видел это слишком много раз.

— Значит, ты решил, что я — одна из тех, кто изменится, — сказала она тихо, и это ранило её больше, чем сам обман. — Ты не доверял мне.

Он молчал, и в этом молчании было признание.

— У меня был развод два года назад, — сказал он наконец. — Тяжёлый. Моя бывшая жена… она вышла за меня, когда я был просто сыном строительного подрядчика, а закончила тем, что интересовалась только тем, во что превратилась компания моего отца под моим руководством. К концу брака я перестал понимать, любит ли меня хоть кто-то за то, кто я есть, а не за то, что у меня есть.

Джейн почувствовала, как гнев в ней начинает уступать место чему-то более сложному — не прощению ещё, но пониманию.

— Это не оправдывает лжи, — сказала она всё же.

— Знаю, — сказал он просто. — И мне жаль. По-настоящему жаль, Джейн. Не за то, что я строительный магнат, а за то, что не сказал тебе правду раньше, когда понял, что это перестало быть игрой.

Она долго молчала, глядя на океан за окном, где солнце уже клонилось к закату, окрашивая воду в оранжево-розовые тона.

— Мне нужно время, — сказала она наконец. — Не для того, чтобы решить, простить тебя или нет. А чтобы понять, что из того, что было между нами эти пять дней, было настоящим, а что — просто удобной ролью.

— Всё было настоящим, — сказал он тихо, но не стал спорить дальше, не стал настаивать, а просто кивнул и вышел, оставив её одну с океаном за окном и мыслями, которые никак не хотели складываться в понятный порядок.

Глава 8А

(из воспоминаний Дарио)

Оставшись один в своих апартаментах в тот вечер, Дарио налил себе стакан виски, который так и не выпил, и позволил себе впервые за долгое время вернуться мыслями к тому, о чём предпочитал не думать: к пятнадцати годам брака с Валентиной, начавшимся с той же ослепляющей страсти, что он испытывал сейчас к Джейн, а закончившимся холодным, вежливым разводом в присутствии четырёх адвокатов.

Он познакомился с Валентиной двадцать два года назад на приёме в честь открытия нового отеля, спроектированного его отцом, — она была тогда двадцатидвухлетней дочерью миланского ювелира, ослепительной, остроумной, полной той уверенности в себе, которая происходит из принадлежности к миру, где красота и происхождение открывают все двери без усилий. Дарио, тогда двадцатипятилетний, только начинавший принимать дела у отца, влюбился мгновенно и безоговорочно, очарованный тем, с какой лёгкостью Валентина ориентировалась в мире, куда он сам ещё только пытался вписаться.

Первые годы брака были счастливыми — по-настоящему счастливыми, напомнил себе Дарио, отказываясь переписывать историю задним числом только потому, что она закончилась плохо. Валентина была умна, амбициозна, поддерживала его в первых, рискованных решениях по расширению компании за пределы Тосканы. Они путешествовали, принимали гостей, строили планы на будущее, казавшееся безоблачным.

Трещина появилась незаметно, как появляются все настоящие трещины, — не в результате одного драматического события, а в результате медленного, почти неуловимого смещения приоритетов. Компания росла, требуя от Дарио всё больше времени и энергии, а Валентина, чья собственная карьера в ювелирном деле развивалась медленнее, чем ей хотелось бы, начала находить утешение не в поддержке мужа, а в статусе, который давал ей брак с успешным предпринимателем.

— Ты заметил, — сказала она ему однажды, спустя восемь лет брака, во время ссоры, которая, оглядываясь назад, стала поворотным моментом, — что люди на приёмах теперь спрашивают не о моих украшениях, а о твоих новых проектах? Я перестала быть Валентиной. Я стала синьорой Хартманн, женой строительного магната.

Дарио тогда не понял глубины этой обиды, списав её на минутное раздражение, но семя, посаженное в тот вечер, продолжало прорастать в последующие годы, превращая брак в своеобразное соревнование за внимание и признание, в котором оба супруга, вместо того чтобы поддерживать друг друга, начали соперничать за то, чьи достижения важнее.

Развод, наступивший после четырнадцати лет такого медленного отдаления, был неизбежен, но от этого не менее болезненен — особенно последний год, полный взаимных обвинений и юридических баталий за раздел имущества, в течение которого Дарио, к собственному ужасу, обнаружил, что человек, которого он когда-то безоговорочно любил, теперь видит в нём лишь источник финансовой компенсации за годы, «потраченные» на брак, который не принёс ей желаемого статуса независимой от мужа личности.

— Ты никогда не любил меня по-настоящему, — сказала Валентина в их последнем откровенном разговоре перед окончательным разводом. — Ты любил идею идеальной жены рядом с успешным бизнесменом. А я любила идею статуса, который ты мог мне дать. Мы оба обманывали друг друга с самого начала, Дарио. Просто не признавали этого вслух.

Эти слова, произнесённые с горечью, но, как позже признал сам Дарио, содержавшие в себе долю правды, преследовали его на протяжении всего периода после развода, заставляя сомневаться в собственной способности любить кого-либо по-настоящему, а не просто проецировать на партнёра удобный образ, соответствующий собственным потребностям.

Именно этот страх — страх повторить ту же ошибку, полюбить не человека, а удобный образ, — заставлял его особенно ценить то, что он почувствовал к Джейн в первую неделю их знакомства в Майами: не ослепляющую страсть узнавания родственной души в блистательном светском обществе, а тихое, растущее восхищение перед человеком, который справлялся с собственными демонами с достоинством и без показухи, перед женщиной, которая полюбила его — или так ему казалось — не за статус или деньги, а за то, каким он был, когда чинил кондиционеры под палящим флоридским солнцем.

«Не разрушь это своей ложью, — сказал он себе тогда, глядя на закрытую дверь номера Джейн. — Не повтори ту же ошибку дважды».

Он не знал в тот вечер, простит ли она его. Но знал одно: что бы ни случилось дальше, урок, вынесенный из брака с Валентиной, будет определять его действия — быть до конца честным, даже когда честность неудобна, даже когда правда рискует разрушить то, что только начало строиться.

Глава 9

Джейн не спала почти всю ночь. Она то злилась на себя за наивность, то злилась на него за обман, то — и это пугало её больше всего остального — ловила себя на том, что скучает по его смеху, по его руке на своей талии во время танца, по тому, как он говорил о Тоскане с таким теплом, что ей самой хотелось увидеть эти холмы.

Она позвонила сестре в три часа ночи по чикагскому времени, разбудив её, но сестра, услышав дрожь в голосе Джейн, не стала жаловаться, а просто слушала.

— Он соврал мне, Кейт, — говорила Джейн, сидя на балконе, завернувшись в плед, хотя ночь была тёплой. — Но он не соврал о том, кто он. Просто не сказал всего. Это разное, или это одно и то же?

— А что тебе подсказывает сердце? — спросила Кейт, и в этом вопросе было что-то от их покойной матери, которая всегда задавала именно такие вопросы, вместо того чтобы давать советы.

— Сердце подсказывает, что я хочу увидеть его снова, — призналась Джейн. — А голова говорит, что это безумие — влюбляться в мужчину, которого знаешь пять дней, а потом узнаёшь, что он совсем не тот, за кого себя выдавал.

— Ты не влюбилась в его работу, Джейн, — сказала Кейт мягко. — Ты влюбилась в то, как он на тебя смотрел. Это ведь не изменилось от того, что у него оказался бизнес вместо ящика с инструментами.

Слова сестры остались с ней до утра, крутясь в голове, как навязчивая мелодия.

Утром, спустившись к завтраку, она увидела на своём столике одну белую розу — не букет, а именно одну, аккуратно перевязанную тонкой лентой, — и записку, написанную стремительным, неровным почерком:

«Я не прошу простить меня. Я прошу только шанс показать тебе, кто я на самом деле — не работник, не бизнесмен, а просто мужчина, который не может перестать думать о твоём смехе. Если ты согласна, я буду сегодня вечером на нашем пляже, том, что за мангровыми зарослями. Если не придёшь — я пойму и не потревожу тебя больше. Д.»

Джейн держала записку весь день, перечитывая её между делами — на пляже, у бассейна, во время обеда в одиночестве, — и чем дольше она думала, тем яснее понимала, что сестра была права.

Она не влюбилась в человека, который умеет чинить кондиционеры. Она влюбилась в то, как он умел слушать, как он замечал, что ей нравится смотреть на закат именно с определённого угла, как он ни разу — ни разу за пять дней — не заставил её почувствовать себя странной из-за того, что она нервничала в людных местах, хотя она никогда прямо не говорила ему о панических атаках.

Вечером, когда солнце начало клониться к горизонту, Джейн надела лёгкое платье цвета морской волны и пошла по узкой тропинке через мангровые заросли.

Глава 10

Он ждал её на песке, сидя спиной к воде, и, увидев её силуэт на тропинке, поднялся так резко, что чуть не потерял равновесие — жест настолько не соответствующий образу уверенного бизнесмена из лобби отеля, что у Джейн внутри что-то смягчилось окончательно.

— Ты пришла, — сказал он, и в его голосе было столько неприкрытого облегчения, что она не смогла сдержать улыбку.

— Я пришла, — подтвердила она, подходя ближе. — Но у меня есть условия.

— Какие угодно, — сказал он серьёзно.

— Больше никакой лжи. Никаких недосказанностей, никаких «я просто не сказал всего». Если ты собираешься быть частью моей жизни хотя бы ещё на два дня, что у меня остались здесь, я хочу знать, с кем имею дело.

— Согласен, — сказал он без колебаний. — Полная прозрачность. Спрашивай что угодно.

Она села на песок, и он опустился рядом, оставив между ними уважительное расстояние — расстояние, которое, впрочем, быстро сократилось, когда разговор потёк свободно, без масок.

Он рассказал ей всё: о том, как в двадцать три года унаследовал небольшую строительную фирму отца в Тоскане и превратил её за пятнадцать лет в международную компанию с проектами в трёх странах. О браке с Валентиной, о котором он говорил скупо, но достаточно, чтобы Джейн поняла глубину пережитой боли. О том, что после развода он взял привычку иногда работать «инкогнито» на своих объектах — не только чтобы проверить качество работы персонала, но и потому что в такие моменты он чувствовал себя проще, честнее, ближе к тому мальчику из Тосканы, который когда-то мечтал строить дома, а не управлять империей.

— А ты? — спросил он, когда закончил свою историю. — Что ты не рассказала мне за эти пять дней?

Джейн долго молчала, глядя на волны, а потом, собравшись с духом, рассказала о панических атаках. О переговорной, из которой она вышла молча три года назад. О том, как боится не самой паники, а того, что она случится на людях. О том, что этот отпуск был для неё почти актом отчаянной смелости.

Он слушал не перебивая, и когда она закончила, не стал говорить банальностей вроде «всё будет хорошо» или «тебе нужно просто расслабиться» — тех фраз, которые Джейн слышала слишком часто от людей, не понимающих природу тревоги.

— Спасибо, что рассказала, — сказал он просто. — Теперь я понимаю, почему в первый вечер, когда я увидел тебя на балконе, ты выглядела так, будто только что пережила бурю.

— Ты видел это? — спросила она, удивлённая.

— Я работал на крыше соседнего корпуса, — признался он. — Я не знал, что происходит, но видел, что тебе плохо, а потом увидел, как ты медленно пришла в себя. Я подумал тогда: вот женщина, которая справляется со своими бурями в одиночку. Это произвело на меня впечатление больше, чем ты можешь представить.

Джейн почувствовала, как к глазам подступают слёзы — не от грусти, а от невероятного, почти болезненного облегчения оттого, что кто-то видел её худший момент и не отвернулся, а, наоборот, восхитился.

Он осторожно взял её за руку, и в этот раз она не отстранилась.

— Я знаю, что мы знакомы всего шесть дней, — сказал он. — И я знаю, что доверие, которое я разрушил один раз, нужно заслуживать заново. Но я хочу попробовать, Джейн. Хочу узнать, куда это может привести, если мы дадим этому шанс.

— Это безумие, — прошептала она.

— Самые лучшие вещи в жизни обычно им и являются, — ответил он, наклоняясь ближе.

На этот раз, когда их губы встретились, в поцелуе не было ни капли той осторожности, что была раньше, — только облегчение двух людей, решивших довериться друг другу вопреки всякому здравому смыслу.

Они лежали на тёплом песке ещё долго после заката, и когда его руки скользнули по её плечам, а её пальцы зарылись в его тёмные волосы, никто из них уже не думал о разумности происходящего.

Ночь была тёплой, океан шептал что-то на своём древнем языке, а звёзды над Флоридой казались ближе, чем когда-либо в жизни Джейн Эмилинг из Чикаго — женщины, которая приехала в отпуск бороться со своими страхами, а нашла на пляже, скрытом за мангровыми зарослями, что-то, чему даже не знала названия.

Их близость в ту ночь была неспешной и бережной — будто оба они, каждый по-своему обожжённый прошлым, заново учились доверию через прикосновения. Не было слов о вечности, не было клятв — только тепло его ладоней, скользящих по её коже, будто он читал по ней карту, которую хотел изучить всю жизнь, и её собственная смелость, удивлявшая её саму, когда она позволила себе быть увиденной — полностью, без брони, без объяснений и извинений за собственное тело и собственный страх. Прибой ритмично набегал на песок в такт их дыханию, а когда всё закончилось, они долго лежали, переплетя пальцы, глядя на звёзды, и Джейн подумала, что, возможно, впервые за три года её тело чувствует себя не полем боя, а просто домом.

Глава 11

Следующие два дня — все, что оставались у Джейн до вылета обратно в Чикаго, — пролетели с той особенной, лихорадочной скоростью, с какой проходит время, когда знаешь его конечность.

Дарио, оказалось, взял небольшой отпуск от собственной компании — привилегия, доступная только тому, кто сам себе начальник, — и посвятил эти два дня целиком ей. Они катались на арендованной яхте вдоль побережья, и Дарио, стоя за штурвалом с уверенностью человека, выросшего у моря, рассказывал ей о разнице между итальянским и немецким подходом к жизни — «итальянец скажет тебе, что любит тебя, ещё до завтрака; немец сначала составит план, как сделать эту любовь эффективной», — заставляя её смеяться так, что у неё сводило живот.

Они ужинали в маленьком кубинском ресторанчике, о котором не знали туристы, и Дарио на ломаном испанском заказывал блюда, которых не было в меню, чем приводил хозяина заведения в восторг.

— Ты, кажется, знаком с половиной Майами, — заметила Джейн, когда очередной знакомый Дарио — на этот раз владелец галереи на соседней улице — подошёл поприветствовать его как старого друга.

— Я строю здесь уже восемь лет, — пояснил он. — Когда строишь для города, начинаешь понимать его изнутри, а не только с фасада для туристов.

В один из вечеров он привёз её на строительную площадку — тот самый проект реконструкции западного крыла отеля, который свёл их вместе, — и, надев ей на голову защитную каску, провёл экскурсию с гордостью ребёнка, показывающего построенный им замок из песка.