Завеса лжи и истинная любовь

Я уже собиралась уйти, когда почувствовала это. Присутствие. Знакомый запах, от которого моё сердце пропустило удар. Я обернулась, и мои губы искривились в горькой усмешке.

В дверном проёме, бледный как полотно, стоял Лекс.

Я даже не услышала, как открылась дверь. Вот что делает с моими инстинктами его близость — я теряю бдительность, теряю контроль, теряю себя. Его лицо было маской из ужаса и какого-то странного оцепенения. Он смотрел на Эмили — на её испуганное лицо, на её вжатую в стену фигуру, на меня, возвышающуюся над ней, — и в его глазах я читала приговор. Он уже всё решил. Уже повесил на меня ярлык.

Его пальцы судорожно сжимались и разжимались. Желваки ходили ходуном. Он был в ярости. В той самой холодной, сдерживаемой ярости.

Я медленно, с убийственным спокойствием, перевела взгляд с него на Эмили и обратно. Ни оправданий. Ни объяснений. Я не собиралась унижаться перед ним. Я плавно, как тень, скользнула мимо него в коридор, даже не задев плечом. Не удостоив его больше ни взглядом.

Внутри всё кипело. Моя волчица скулила, требуя вернуться. Но я шла вперёд.

Я не успела дойти до лестницы, когда его шаги нагнали меня. Тяжёлые, полные невысказанной ярости. Его рука сомкнулась на моём запястье — стальная хватка, от которой побелели костяшки. Он рванул меня, разворачивая к себе.

— Стой.

Я дёрнула рукой, пытаясь вырваться. Бесполезно. Его пальцы сжались сильнее, словно тиски.

— Отпусти меня, Лекс.

Мой голос звучал ровно. Но внутри всё дрожало. Не от страха — от его близости. От его запаха, который окутал меня, проник под кожу, заставил мою волчицу замереть в блаженном оцепенении. Горький шоколад. Мускус. Осенний лес. Запах дома.

Я смотрела ему прямо в глаза. Его зрачки были расширены, в них плескалась буря эмоций, которую он пытался — и не мог — скрыть за маской гнева.

— Ты что творишь? Включила ревнивую невесту? — его голос был низким, рычащим, как у загнанного зверя. — Решила запугать человеческую девчонку? Показать своё превосходство?

— Я? Ничего, — я усмехнулась, но усмешка вышла горькой, кривой. — Просто женский разговор. Тебе ли не знать, как это бывает.

— Ты угрожала ей.

Не вопрос. Утверждение. Он давил, его хватка усилилась, и я почувствовала, как на запястье проступают синяки.

— Да ничего я ей не сделала! — я повысила голос, и это была ошибка. Эмоции прорвались сквозь маску. — Мы просто поговорили. Что ты так нервничаешь, Лекс? Неравнодушен? На человечину потянуло? Или, может, ты тоже хочешь попробовать то, что пробует твой Альфа?

Я била словами, целясь в самое больное. Потому что он ранил меня — каждый день, каждый час, каждым своим взглядом, направленным не на меня. Каждым своим равнодушием. Каждым своим молчанием.

Его лицо исказилось. На мгновение мне показалось, что он сейчас сорвётся — ударит, закричит, сделает что-то, что разрушит стену между нами. Но он только сильнее сжал челюсти.

— Что ты несёшь? — процедил он сквозь зубы. — Ларс всё равно узнает о твоём визите к ней. И если ты соврала… ты же знаешь, что за своё… он тебе это так не оставит.

— А тебе-то что? — я подалась вперёд, сокращая расстояние между нами до опасного минимума. Моё лицо оказалось в нескольких сантиметрах от его. Я видела каждую ресницу, каждую тень, залёгшую под его глазами. Я чувствовала его дыхание — горячее, прерывистое. — Ты же этого хочешь, правда? Чтобы меня наказали. Чтобы меня поставили на место.

Он замер. Что-то дрогнуло в его лице — какая-то трещина в броне, какую я никогда раньше не видела. Его пальцы на моём запястье ослабли.

Я воспользовалась этим. Рванула руку и высвободилась. Отступила на шаг. Потом ещё на один. Его взгляд прожигал меня насквозь, но я не позволила себе дрогнуть.

— Отвали от меня, Лекс, — сказала я тихо, но в каждом слове звенела сталь. — Следи за своим Альфой и его шлюхой. А меня оставь в покое.

Я повернулась и пошла вниз по лестнице. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги налились свинцом. Моя волчица выла внутри, требуя вернуться. Требуя прижаться к нему и вдохнуть его запах — настоящий.

Я знала, что он смотрит мне вслед. Чувствовала его взгляд между лопаток — тяжёлый, обжигающий. И где-то глубоко внутри, под слоями боли и гордости, теплилась крошечная, глупая надежда.

Может быть, сегодня он впервые увидел во мне не просто холодную стерву. Может быть, сегодня он впервые задумался — а что на самом деле скрывается за этой маской?

Но я не обернулась. Не могла. Если бы я увидела его лицо — я бы сломалась. А ломаться мне нельзя. По крайней мере, не сейчас.

Лестница кончилась. Я толкнула тяжёлую дверь и вышла во внутренний двор. Воздух был холодным и колючим, но я вдохнула его с жадностью. Он пах свободой. И одиночеством. Двумя вещами, которые стали моими постоянными спутниками.

Я остановилась у старого фонтана и опустилась на каменный бортик. Руки дрожали. Сердце колотилось. На запястье, там, где его пальцы сжимали мою кожу, расцветали багровые отметины. Я коснулась их — осторожно, почти нежно. Его метки. Единственное, что у меня было от него. Единственное доказательство, что он вообще замечает моё существование.

Где-то вдалеке завыл волк. Одинокий, тоскливый вой. Моя волчица отозвалась — тихо, почти беззвучно. Ей тоже было одиноко. Ей тоже было больно.

— Ничего, — прошептала я, поглаживая синяки на запястье. — Мы справимся.

Если бы он только знал. Если бы он только мог почувствовать то, что чувствую я.

Но он не мог. И в этом была моя трагедия.

Глава 3

Молли

Воздух дрожит. Я чувствую это кожей, волчицей, каждым нервом. Он густой, спёртый, пропитанный невысказанным. Университетский коридор, ещё минуту назад полный привычного гула, словно сжимается вокруг меня, оставляя только одну точку фокуса.

Лекс.

Мой Лекс.

Он стоит у окна, и солнечный свет падает на его лицо, очерчивая линию челюсти, которую я знаю лучше, чем свою собственную. Высокий, широкоплечий. Его тёмные волосы слегка взъерошены — как всегда, словно он только что провёл по ним ладонью. Мой истинный. Само совершенство. Сама боль.

И рядом с ним — другая.

Сердце пропускает удар. Потом ещё один. А потом начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать, мешая думать. Эта самка. Из другой группы, кажется. Я даже не помню её имени — оно никогда не имело значения. Но сейчас она смеет касаться его. Её пальцы — длинные, с ярким маникюром — скользят по его предплечью. Она жмётся к нему всем телом, привстаёт на цыпочки и что-то шепчет ему на ухо. Её губы почти касаются его кожи. Её улыбка — самодовольная, торжествующая — направлена на него, но предназначена всем вокруг.

А он… он не отстраняется.

Вот что убивает меня. Не она — её я могла бы стереть в порошок одним движением. А он. Его равнодушная поза. Его лёгкая полуулыбка, с которой он принимает её внимание. То, как его рука на мгновение задерживается на её талии — вежливо, не более, но достаточно, чтобы моя волчица внутри взвыла.

Она взрывается.

Это не просто гнев. Это даже не ярость. Это первобытная, всепоглощающая жажда разрушения. Моя волчица бьётся о рёбра, как обезумевшая птица о прутья клетки. Она рычит — низко, утробно, — и этот рык вибрирует во мне, поднимается к горлу, требует выхода. Она скребёт когтями по моей душе, оставляя кровавые борозды.

«Смотри! Смотри, как она касается НАШЕГО! Убей её! Разорви! Покажи ей, кто здесь истинная!»

Я стискиваю зубы так, что челюсть сводит. Ногти впиваются в ладони — я чувствую, как кожа лопается, как тёплая кровь собирается в кулаке. Боль помогает. Немного. Достаточно, чтобы не броситься вперёд прямо сейчас, на глазах у всех.

Самка наконец уходит, покачивая бёдрами, оставляя за собой шлейф дешёвого парфюма. Он ударяет мне в нос, смешиваясь с запахом Лекса, и от этого сочетания меня мутит. Лекс провожает её взглядом — равнодушным, скучающим, — а потом поворачивается. Его глаза находят меня.

На мгновение в них мелькает что-то. Удивление? Любопытство? Он словно чувствует что-то — может, эхо моей ярости, может, вибрацию истинной связи, которую я так старательно прячу. Но это длится лишь секунду. Затем его лицо снова становится маской. Холодной. Вежливой. Отстранённой.

Он кивает мне — коротко, почти незаметно. Как кивают знакомой, не заслуживающей большего внимания. И уходит в другую сторону.

Оставляя меня одну.

Одну с бушующей внутри стихией.

Я разворачиваюсь и иду прочь. Мои шаги быстры, резки. Лицо — спокойное. Но внутри… Внутри ад.

Моя волчица не унимается. Она бьётся, рвётся, требует. Она хочет крови. Хочет видеть ту самку распластанной на полу. Хочет, чтобы я отомстила — немедленно, жестоко, беспощадно.

Я почти теряю контроль. Чувствую, как мышцы напрягаются, как по позвоночнику пробегает волна трансформации. Шерсть, готовая пробиться сквозь кожу. Клыки, удлиняющиеся во рту. Глаза, загорающиеся золотым. Я готова обернуться прямо здесь, в университетском коридоре, и броситься в погоню. Представляю, как мои челюсти смыкаются на её горле. Как хрустят позвонки. Как её кровь течёт по моему подбородку. Как моя волчица наконец обретает покой, утолив жажду мести.

Нет.

Я не могу. Не здесь. Не так.

Я почти выбегаю из здания. Свежий воздух ударяет в лицо, но не приносит облегчения. Я направляюсь к лесу — моему единственному убежищу, единственному месту, где я могу быть собой. Шаг ускоряется. Ещё. Ещё. Я срываюсь на бег.

Деревья мелькают по сторонам. Ветки хлещут по лицу, но я не чувствую боли — только гнев. Лёгкие горят, мышцы ноют, адреналин пульсирует в висках. Я бегу, бегу, бегу, пока не оказываюсь глубоко в чаще, где меня никто не увидит и не услышит.

Поляна. Моя поляна. Старый дуб, ручей. Я останавливаюсь, хватаю ртом воздух. Трансформация происходит сама собой — я падаю на четвереньки, и моё тело меняется, выгибается, перестраивается. Волчица вырывается на свободу.

Она мечется по поляне, роет землю когтями, воет. Её вой — протяжный, тоскливый — разносится по лесу, распугивая птиц. Я позволяю ей это. Позволяю ей выплеснуть то, что копилось годами. Всю боль. Всю ревность. Всю безнадёжную, бесконечную любовь, которую я не могу показать.

Через час — или два? я теряю счёт времени — она успокаивается. Я принимаю человеческий облик и сажусь на траву, обнимаю колени. Я голая, но мне всё равно. Холодно, но я не замечаю. Слёзы текут по щекам — беззвучно, без рыданий.

Я плачу от боли. От боли, которую причиняет мне Лекс, даже не подозревая об этом. От боли, которую я причиняю себе сама, продолжая этот бесконечный фарс. Моя волчица больше не рычит. Она шепчет. Шепчет о силе. О праве. Об истинной связи, которую нельзя разорвать.

Она знает, что я сильнее. Она знает, что связь с Лексом глубже, чем что-либо, что может предложить ему любая другая самка. Глубже, чем его долг перед Альфой, глубже, чем его предрассудки, глубже, чем моя ложь. Но он не знает. И пока он не знает — мы будем страдать.

Я поднимаюсь. Пора возвращаться. Волчица больше не просит. Она требует. И я знаю, что больше не смогу ей отказать.

Я нахожу её быстро. У моей волчицы отличный нюх, а запах той самки — резкий, синтетический — въелся в мои ноздри ещё там, в коридоре. Она идёт одна по тропинке на окраине территории стаи. Расслабленная. Уверенная в своей безнаказанности. Даже не подозревает, что за ней наблюдают.

Я выхожу из тени.

Она вздрагивает, её глаза расширяются. Узнавание. Паника. Всё это мелькает в её взгляде за долю секунды.

— Ты… — её голос дрожит.

Я не отвечаю. Я просто смотрю на неё. Моя волчица внутри рычит — низко, угрожающе, и я знаю, что этот звук эхом отдаётся в моём взгляде.

— Что тебе нужно? — она делает шаг назад, пытается казаться смелой, но её выдаёт дрожь в коленях.

— Ты касалась его, — говорю я. Мой голос звучит неестественно спокойно. — Ты думала, что можешь просто так взять то, что принадлежит мне?

— Он не твой! — выкрикивает она, и в её голосе звенит истерика. — Он встречается с человеком! Вся стая смеётся над тобой! Альфа променял свою невесту на человеческую девку, а ты ничего не можешь с этим сделать! Ты — посмешище, Молли!

Моя волчица взрывается.

Я больше не сдерживаюсь. Бросок вперёд — стремительный, хищный. Она кричит, но её крик тонет в моём рыке. Я вцепляюсь в неё, и мир сужается до одного — до вкуса крови на моём языке, до хруста ткани под когтями, до её воя, полного боли и ужаса. Мои клыки впиваются в её плечо — глубоко, до кости. Она пытается отбиться, но её удары жалки, как комариные укусы. Я чувствую, как её тело слабеет, как страх вытесняет из неё остатки гонора.

Я разжимаю челюсти. Хватаю её за волосы, притягиваю её лицо к своему. Из моего рта ещё капает её кровь.

— Ещё раз подойдёшь к нему — и я не остановлюсь. Ты поняла?

Она судорожно кивает, давясь рыданиями. Я отталкиваю её. Она падает на землю — жалкая, растерзанная, испуганная. Одежда порвана, плечо представляет собой кровавое месиво. Она смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах плещется ненависть пополам со страхом.

— Ты пожалеешь об этом, — шипит она сквозь зубы.

Я усмехаюсь. Усмешка выходит кривой, горькой.

— Я уже жалею. Жалею, что не разорвала тебя на части.

Я поворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь. Моя волчица урчит от удовольствия. Она получила то, что хотела. Кровь. Месть. Доказательство того, что мы не слабые, не жертвы, не посмешище.

Идиотка решила, что это из-за Ларса я так расстаралась. Пусть. Пусть все думают, что я ревную к Альфе. Пусть считают меня уязвлённой невестой, которая не смогла сдержать гнев. Это лучше, чем правда.

Правда опаснее.

Я стою у окна своей комнаты. За окном — ночь. Лунный свет заливает лес серебром, и где-то там, среди деревьев, воет одинокий волк. Может быть, Лекс. Может быть, нет. Я уже не различаю — моя душа слишком устала.

Вся стая уже знает. Слухи разлетаются быстрее ветра. Молли Вульф напала на соперницу. Молли Вульф показала зубы. Молли Вульф ревнует Альфу к человечке. Шепотки за спиной, косые взгляды, понимающие ухмылки. Пусть. Это именно то, что мне нужно. Пусть думают, что причина — Ларс.

Но Лекс… Лекс смотрит на меня иначе. Его взгляд, обычно скользящий мимо, теперь задерживается. В нём — непонимание. Вопрос. Что-то ещё, чему я не могу дать названия. Он словно пытается разгадать головоломку, но у него не хватает кусочков.

Я отхожу от окна и ложусь в холодную постель. Закрываю глаза, но перед внутренним взором стоит не лицо той самки, не её кровь, не её страх. Передо мной — лицо Лекса. Его глаза, которые смотрели на меня сегодня в коридоре. Его губы, которые она едва не коснулась.

Моя волчица спит. Она защитила то, что принадлежит нам.

Но я знаю — это только начало. Завеса лжи, которую я ткала годами, начинает трещать по швам. И однажды она рухнет.

Я только надеюсь, что когда этот день настанет, я не останусь одна среди обломков.

Глава 4

Молли

Утро началось не с рассвета. Оно началось с тяжелого стука в дверь — три удара, резких, не терпящих возражений. Я знала этот стук. Он преследовал меня с детства, как барабанная дробь перед казнью.

Отец.

Я села в постели, отбрасывая спутанные волосы с лица. За окном едва брезжил серый, пасмурный свет. Значит, что-то случилось. Конрад Вульф никогда не приходил просто так. Каждый его визит был продиктован расчетом, политикой или гневом.

— Открой, Молли. Я знаю, что ты не спишь.

Его голос звучал глухо сквозь толстую дубовую дверь, но я уловила нотки. Опасные нотки. Так он говорил перед тем, как объявить о моей помолвке. Перед тем, как сообщить, что моя жизнь больше не принадлежит мне.

Я накинула халат — шелковый, цвета слоновой кости, щелчок замка. Дверь распахнулась.

Конрад Вульф стоял на пороге, заполняя собой весь дверной проем. Высокий, широкоплечий, с проседью в темных волосах и глазами — моими глазами, только на два оттенка темнее и в тысячу раз холоднее. От него пахло дорогим табаком и властью.

Он не ждал приглашения. Он просто вошел, отодвинув меня плечом, и остановился посреди комнаты. Его взгляд скользнул по смятой постели, по раскрытой книге на прикроватном столике, по моему бледному отражению в зеркале. Инспекция. Оценка. Я была не дочерью — я была активом, который он проверял на предмет износа.

— У нас проблема, — сказал он, не оборачиваясь ко мне.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Руки скрестила на груди. Маска уже была на месте.

— Доброе утро, отец. Я тоже рада тебя видеть.

Он резко развернулся. Его глаза метнули молнии.

— Брось этот тон. Дело серьезное.

— Что случилось?

— Ларс.

— Что с ним? — мой голос был ровным.

— С ним — человеческая девка, — Конрад процедил это сквозь зубы, словно само упоминание оставляло грязь у него на языке. — Эмили. Слышала о такой?

Я медленно кивнула.

— Слышала.

— И молчала?

Он шагнул ко мне. Его тень накрыла меня, как надгробная плита. Я не шелохнулась. Я давно научилась не показывать страх перед ним. Страх — это кровь в воде. Отец чуял его за милю и использовал безжалостно.

— Когда ты узнала? — его голос понизился до опасного шепота.

— Вчера. Я говорила с ней. – Я врала.

— Говорила? — он вскинул бровь. — И что же ты ей сказала?

— Правду. Что мне всё равно, спит она с Ларсом или нет.

Зря. Я поняла это в ту же секунду, как слова сорвались с губ. Его лицо окаменело. Скулы заострились, желваки заходили ходуном.

— Тебе всё равно? — он повторил это медленно, смакуя каждый слог, как приговор. — Тебе всё равно, что какая-то человеческая подстилка ставит под угрозу союз, который я выстраивал годами?

Я молчала. В висках стучало.

— Ты хоть понимаешь, что говоришь? — он начал расхаживать по комнате, руки за спиной, шаги тяжелые, размеренные. Тигр в клетке. — Альфа, который путается с человеком. Это удар по репутации. По моей репутации. По твоей.

— Моя репутация меня не волнует.

Он остановился. Медленно, очень медленно повернул голову в мою сторону.

— Что ты сказала?

Я подняла подбородок.

— Моя репутация. Меня. Не волнует.

Он рассмеялся. Коротко, сухо, как ломающаяся ветка.

— Ты думаешь, это смешно? Ты думаешь, я спрашиваю, что тебя волнует, а что нет? — он подошел вплотную. Его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Я чувствовала его дыхание — горячее, с примесью кофе и чего-то горького. — Ты — моя дочь. Ты — будущая жена Альфы. И ты будешь делать то, что нужно для этой семьи. Ты меня поняла?

— Что именно ты хочешь, чтобы я сделала? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Убери её.

Два слова. Простых. Четких. Как выстрел.

В комнате повисла тишина. Такая глубокая, что я слышала, как тикают часы на каминной полке. Как где-то за окном перекликаются птицы. Как мое собственное сердце пропускает удар за ударом.

— Убрать? — переспросила я, хотя прекрасно поняла, что он имел в виду.

— Не притворяйся глупее, чем ты есть, Молли. Ты — волчица. Сильная, умная, хитрая. Сделай так, чтобы она исчезла. Деньги, угрозы, несчастный случай — мне всё равно. Главное — результат.

Он говорил об этом так буднично. Как о неприятной, но необходимой задаче. Человеческая жизнь для него была не дороже строчки в гроссбухе.

— Ты хочешь, чтобы я убила ее? — мой голос дрогнул.

— Я хочу, чтобы ты защитила свое будущее. Наше будущее. Эта девка — угроза, и ты знаешь это не хуже меня. Или тебе нравится быть посмешищем? Нравится, когда за твоей спиной шепчутся, что Альфа предпочел тебе обычную человечку?

Дело было не в шепоте за спиной. Дело было в том, что отец снова требовал от меня невозможного. Снова хотел испачкать мои руки в крови ради своих амбиций.