Затмение

Ди Те

Затмение

Глава 1. Сказка о двух Душах — Солнце и Луне

Граница света и тьмы

Ближе к вечеру мир начал меняться — будто сама реальность на мгновение потеряла чёткость. Солнце ещё висело над горизонтом, но его свет уже не грел, а лишь мерцал, как угасающая свеча в руках уставшего путника. Воздух вокруг стал другим — он будто помнил о чём-то важном, что должно было случиться именно сейчас, именно здесь, на этом берегу.

Воздух стал густым, почти осязаемым. Он больше не пахнул травами и влажной землёй, а наполнился чем-то древним — словно шёпот забытых легенд просочился сквозь трещины времени. Птицы смолкли на лету, застыв на миг в воздухе, а потом разом ринулись прочь, к далёким лесам, будто спасаясь от чего-то, что нельзя увидеть. Только ветер остался — он ходил по камышам тихо и осторожно, точно старый сторож, знающий: сейчас здесь нельзя шуметь.

Небо, ещё недавно прозрачное и голубое, теперь играло странными оттенками. Облака потемнели, окрасившись в лиловый и глубокий синий, будто впитали в себя сумерки раньше срока. Тени удлинились, дрожали, словно не знали, куда им упасть — к свету или к тьме, к берегу или к воде.

Над далёким озером, чья гладь сделалась зеркальной, почти волшебной, происходило нечто необъяснимое. Слева, у самого края горизонта, свет ещё теплился — мягкий, янтарный, будто прощальный взгляд старого друга. Справа разливалась серебристая прохлада луны, наполненная тихим шёпотом звёзд, которых ещё не было на небе. Между этими двумя мирами, там, где соприкасались тепло и холод, образовалась тонкая грань — едва заметная, но ощутимая, как чужое дыхание на коже.

У самой этой границы стояла Девушка. Волны у её ног дрожали, отражая то алый свет, то серебристое сияние — будто пытались решить, какому свету принадлежать. Она только что вышла из воды, и капли на её коже сверкали, словно звёзды, упавшие с неба.

Её покрывала лёгкая накидка — такая тонкая, что, казалось, она соткана не из ткани, а из лунных лучей и чьих-то воспоминаний. Ветер играл с её краями, и на мгновение показалось, что накидка вот-вот растает, оставив после себя лишь сияние. Перед миром стояло существо, созданное из света и воды, из первого вздоха и последнего воспоминания.

В этот миг, не в силах сопротивляться силе притяжения, Солнце и Луна сошлись так близко, что их круги почти касались.

День и ночь на мгновение услышали друг друга.

Тёплый золотой свет обнял Девушку, с одной стороны,

мягкое лунное сияние — с другой.

И казалось, что её силуэт, тонкий и хрупкий, —

мост между двумя мирами.

Девушка подняла взгляд к небу, где два мира почти слились воедино. Её губы беззвучно шевелились — то ли она шептала молитву, то ли повторяла слова клятвы, данной давным-давно, в то время, когда ещё не было ни слов, ни людей, способных их произнести. В глазах её отражались и последний отблеск тепла, и первое дыхание прохлады, и что-то ещё — то, что нельзя описать словами, но то, что узнаёшь мгновенно, как только увидишь.

И тогда она услышала.

Шаг.

Всего один шаг за спиной. Тихий, но отчётливый — как биение сердца, которое она пыталась забыть годами, но в глубине души страшилась больше всего: не услышать его вновь.

Она не обернулась сразу. Дыхание замерло. Пальцы невольно сжали край накидки — так крепко, что ткань смялась. Может, это ветер шевельнул камыш? Или волна ударилась о берег? Но нет... Она чувствовала. Так чувствуют только те, кто любил по-настоящему — не умом, не привычкой, а всем телом, всей памятью, до последнего сна.

Медленно, почти боязливо, она повернула голову.

Под ивой, чьи ветви склонялись к воде, словно защищая этот миг от чужих глаз, стоял Он.

Он смотрел на неё — и от этого взгляда воздуха становилось меньше, а времени — больше.

Его силуэт казался нереальным — то ли человек, то ли видение из её грёз. Лицо было знакомо до боли, но в нём появилось чтото новое: спокойствие и тихая мудрость, которых раньше не было.

Он не произнёс ни слова. Просто протянул руку — ладонь, освещённую одновременно тёплым и холодным светом, открытую, незащищённую, как всегда, когда он стоял перед ней.

А она... она всё ещё не решалась сделать шаг навстречу. Что, если это сон? Что, если магия этого мига развеется с первым лучом рассвета, и он исчезнет, оставив после себя лишь тень? Сколько раз она уже просыпалась вот так — с ощущением, что он был рядом, что она слышала его дыхание, что его рука касалась её руки — и обнаруживала лишь пустоту. Но сердце, давно знавшее ответ, уже тянулось к нему — неудержимо, как волна к берегу.

Когда-то давно, ещё до того, как люди научились считать звёзды, он дал обещание: отыскать ту, чьё сердце сможет выдержать свет двух светил сразу — и солнечный жар, и лунную тишину. Тех, кто пытался подойти к ней, свет либо обжигал, либо растворял, словно они были лишь тенями, не достойными стоять рядом с её сиянием. Но он знал: его тень способна лечь к её ногам, не исчезнув.

Как будто не веря своим глазам, пытаясь развеять этот долгожданный мираж, девушка медленно подняла руки, расправляя прозрачную накидку. Которая, словно крылья загадочного древнего божества, ярко вспыхнула, пропуская сквозь себя свет заходящего солнца. Накидка обняла её, повторяя каждое движение, превращая её в сияющий силуэт — не совсем земной, не совсем реальный, будто сотканный из мгновения, которое вот-вот исчезнет.

Лучи солнца упали на края ткани — и они вспыхнули золотом, словно расплавленное солнце застыло в узоре. Луна коснулась середины — и там засияло мягкое серебро, будто лунный свет сплёл тонкую паутину. Место, где пересеклись два света, ожило: на мгновение по прозрачной ткани пробежали созвездия, повторив рисунок небес над ними. Каждое созвездие — как знак, как послание, как обещание, данное в начале времён.

Он сделал шаг вперёд — нерешительно, не веря, что это мгновение настало, и ещё больше не веря, что оно скоро, по велению высших сил, должно закончиться. Его тень длинной полосой упала на воду, но, дойдя до её ног, замерла, не смея идти дальше.

— Ты пришёл, — сказала Девушка, и голос её прозвучал так, словно озеро заговорило человеческим языком, наполнив воздух шёпотом волн и трелью далёких птиц.

— Я долго искал дорогу, — ответил он. Голос его был низким, чуть хрипловатым — как у человека, который долго молчал, потому что не с кем было говорить. — Между мной и тобой всегда были расстояния: годы, города, страхи, слова, которые не решались быть сказанными.

— Я знаю, — тихо произнесла она. — Я ждала каждый раз. Даже когда переставала верить, что ты придёшь. Даже когда говорила себе, что уже не жду.

Она улыбнулась — и лёгкая рябь света пробежала по воде, будто само озеро улыбнулось в ответ. Волны у их ног затихли, словно прислушиваясь к каждому слову, а воздух наполнился ароматом цветущей сирени — внезапным, густым, почти невозможным в этот час. От него вспыхнули воспоминания прошлых встреч: средневековый сад, где он подарил ей ветку сирени в час, когда всё было против них; Венеция, где лепестки падали на их переплетённые руки прямо с неба; заснеженная аллея, где они целовались под ветвями цветущего куста, и снег таял у их ног от тепла их дыхания.

Запах сирени был меткой их встреч сквозь века — знаком, что это не первая и не последняя их весна. Аромат становился гуще, время на мгновение остановилось, позволяя всем их прошлым встречам собраться в этом мгновении, как капли росы на лепестках.

Сбросив с себя тяжесть столетий и не смея больше терять ни мгновения, он сделал ещё один шаг. Вода мягко раздвинулась перед ним — будто сама природа благоговела перед этим союзом. Теперь они стояли совсем близко. Он взял её руку — лёгкую, едва ощутимую, словно трогал сам воздух. Пальцы его чуть дрожали..

Голос его зазвучал низко, почти шёпотом, медленно, как молитва:

Ты моё Солнце, я твоя Луна.

Судьба-разлучница не дала нам и шанса...

Диски двух светил соприкоснулись, и в этом касании воплотилась древняя клятва: Солнце и Луна, разделённые судьбой, на мгновение стали единым целым. Небо над ними потемнело ровно настолько, чтобы стало видно первые звёзды — и они загорались одна за другой, будто небо зажигало свечи в честь их встречи.

Раз в сотню лет с тобою я встречаюсь,

Раз в сотню лет я свет твой затмеваю.

Солнце над ними начало скрываться за изящным краем Луны, и мир замер в ожидании чуда. Началось небесное затмение — редкое и драгоценное. Свет светил перетекал друг в друга, смешивался, сплетался, образуя вокруг обоих миров сияющую корону — знак благословенной любви, преодолевающей любые расстояния. Тень медленно скользила по земле, и там, где она проходила, всё замирало: листья переставали шевелиться, волны — бежать, птицы — дышать.

Но лишь побыв с тобой мгновенье,

Мы расстаёмся на века.

Его голос дрожал. Она прижала его руку к своему сердцу — и он почувствовал его биение: быстрое, живое, настоящее.

— Сколько раз мы так стояли? — прошептал он.

— Столько же раз я ждала, — ответила она. — Столько же раз я верила, что этот раз — навсегда.

— А потом? — спросил он, и в этом «потом» было всё: все прощания, все рассветы, когда он уходил, а она смотрела ему вслед.

— А потом я продолжала жить, — сказала она просто. — Потому что иначе нельзя. Потому что надо было дожить до следующего раза.

Он провёл пальцами по её запястью — медленно, почти нечаянно — и почувствовал, как кожа под его прикосновением чуть потеплела.

— Я искал тебя во всех мирах, — говорил он тихо. — В шёпоте ветра, в отблесках звёзд, в каплях утренней росы. Я слышал твой смех в песне ручья, видел твой взгляд в глубине озёр. И даже когда тьма казалась вечной, я знал: ты ждёшь. Ждёшь там, где свет двух светил встречается с землёй.

Её пальцы слегка дрогнули в его ладони — не от страха. От трепета. От осознания, что всё это не сон. Накидка, сотканная из лунных лучей и забытых снов, мерцала вокруг неё, отражая и солнечный жар, и лунную тишину.

— Я верила, — тихо сказала она. — Даже когда мир забыл, что такое чудеса. Даже когда звёзды переставали шептать твоё имя. Я верила, что ты найдёшь дорогу.

Над ними небо продолжало меняться: тени становились глубже, цвета — насыщеннее. Созвездия, пробежавшие по накидке, теперь отражались в воде, создавая иллюзию, будто они стояли не на берегу, а в самом сердце небесного свода — двое, окружённые звёздами со всех сторон.

Он медленно поднял свободную руку и осторожно коснулся её лица — так, словно она была соткана из тумана и звёздного света. Кончики пальцев скользнули по её щеке — невесомо, едва касаясь — и она закрыла глаза. Просто закрыла. Чтобы почувствовать это прикосновение всем, чем можно чувствовать.

— Теперь я здесь, — произнёс он.

Она сделала крошечный шаг вперёд, и их лица почти соприкоснулись.

— Тогда останься, — прошептала она. — Не просто рядом. Останься внутри меня — так, как я все эти века жила внутри тебя.

Было что-то невыносимо живое в этом мгновении. Воздух, насыщенный ароматом воды и сирени, давил на грудь. Как бывает на вершине горы, когда вдруг понимаешь, что ничего лишнего нет: только небо, только земля, только ты — и кто-то рядом, чьё присутствие делает пространство настоящим. Именно тогда слова не нужны. Именно тогда молчание говорит точнее любого признания.

Она смотрела на него — и он видел, как в её глазах живут оба светила: одно тёплое, тихое, с ровным внутренним огнём; другое — холодное, глубокое, со дна которого смотрит что-то очень древнее. Он знал эти глаза. Знал, как они темнеют перед слезами и как светлеют от смеха. Знал, как они смотрят сквозь стены, сквозь века, сквозь любые расстояния — прямо в него.

В этот миг накидка вспыхнула ярче, окутав их, словно кокон из чистого волшебства. Вода вокруг начала мерцать, будто в ней плавали тысячи светлячков, а воздух дрожал от силы, которая больше не пряталась. На ткани чётким узором заиграли созвездия, складываясь в звёздную карту. Линии соединяли звёзды, указывая путь через века: место их первой встречи, место расставания и будущие места, где они снова найдут друг друга.

Где-то вдали, за лесом, раздался первый крик ночной птицы — но он прозвучал не как предупреждение, а как благословение. Мир, затаив дыхание, принял этот союз.

* * *

Запах лилий… Она не сразу поняла, откуда он — ни одного цветка не было на берегу ещё минуту назад. Но теперь у самой воды белели раскрытые чашечки — бесшумно, как будто всегда были здесь, как будто ждали.

Они оба знали правду: грань между Солнцем и Луной сдвигалась. Закон небес был неумолим — скоро он должен был вернуться на свою сторону тьмы, она — на свою сторону света. Это их проклятие и их чудо одновременно. Они оба это знали, и от этого каждое прикосновение становилось острее, каждый взгляд — дольше, каждое мгновение — весомее.

Девушка прикоснулась к его лицу ладонью. Медленно, как прикасаются к чему-то, во что долго не верили. Её глаза засветились — мягко, таинственно, будто в них отразилась вся древняя магия мира. Он не двинулся. Позволил ей смотреть. Позволил изучать его лицо, будто она хотела запомнить каждую черту — на случай, если снова придётся ждать сотню лет.

Он начал шептать ей, и слова его звучали, как старинная песня, рождённая из ветра и лунного света:

Как деву, вышедшую из воды,

Покроет лёгкая накидка...

Вода, недавно отступившая, возвратилась — обнимая их тёплыми волнами, будто заботливыми руками, помогая им ещё ближе прижаться друг к другу.

Намокнувшая, повторит

Всю форму ангельского тела...

Её накидка обвивала их обоих — прозрачная, но крепкая, как паутина, способная поймать ветер. Сквозь тонкую ткань он чувствовал тепло её кожи — живое, настоящее, невыносимо реальное.

Так я хочу тебя обнять,

Чтоб не почувствовать касанья...

Они начали танец — не ногами, а сердцами. Движения их были едва уловимы, но в них читалась вся история любви, что копилась столетиями. Он притянул её чуть ближе — мягко, без слов, вопрошая одним жестом. Она ответила, склонив голову к его плечу — и этот ответ был яснее любого слова. Вокруг них вода вспыхнула золотыми и серебряными бликами. Накидка развевалась, как крылья, окутывая пару сияющим коконом.

И в жарком танце целовать,

Изнемогая от желанья...

Волны подхватили ритм их дыхания, повторяя движения танца. Камыш у берега склонился, словно в почтении. Лилии поднявшиеся прямо из воды — молчаливые и белые, как свидетели.

— Мы знаем, что время не на нашей стороне, — тихо сказала она. — Но пусть хотя бы этот танец продлится дольше, чем положено.

— Пусть, — ответил он, прижимая её ближе. — Пусть этот миг станет вечностью, хотя бы на мгновение.

— Ты помнишь, как в прошлый раз мы не успели? — спросила она.

— Помню, — сказал он. Пальцы его сжались на её талии — чуть крепче, чем нужно. — В этот раз я не уйду первым.

— Обещаешь?

— Обещаю. Хотя оба знаем, что обещания здесь не в нашей власти.

Она засмеялась — тихо, почти беззвучно — и этот смех, лёгкий, как первое дуновение весеннего ветра, отразился от воды и улетел куда-то в сторону темнеющего леса. Он слушал этот смех, и что-то внутри него, что долго было стянуто, — чуть отпустило.

Она не хотела думать ни о прошлом, ни о будущем. Только это. Только сейчас. Его руки, его тепло, его запах — дерево и ночной воздух, что-то давнее, возникшее до первого слова. Она чувствовала, как каждая клетка тела отзывается на его присутствие — не как на что-то новое, а как на что-то давно своё, возвращённое.

Он тоже не думал. Он только чувствовал: вот она. Живая. Настоящая. Не сон, не воспоминание, не отблеск на воде. Её сердце бьётся — он слышит его. Её дыхание тёплое на его щеке. Её пальцы держат его — крепко, по-настоящему.

Где-то внутри, в той глубине, где хранится самое старое, — что-то сдвинулось с места. Как будто камень, лежавший на сердце веками, слегка приподнялся. Нет, он не исчез — просто стало чуть легче. Стало чуть проще — дышать.

Он поцеловал её лоб — там, где жило её спокойствие. Прикосновение вышло лёгким, почти невесомым. Она не шелохнулась. Только прикрыла глаза.

Она поцеловала его в грудь — там, где билось его сильное сердце. Её губы почувствовали, как оно стучит — ровно, мощно, неумолимо, словно отсчитывая время, отпущенное им судьбой. Она хотела запомнить этот звук — взять его с собой в долгое ожидание, как берут кусочек тепла перед долгой зимой.

И тогда их губы встретились.

В центре света и тьмы. В месте, где рождались звёзды. В этом поцелуе смешались тепло солнца и прохлада луны, жар страсти и тишина вечности — и не было границы между ними, потому что они сами и были этой границей, тем местом, где жар становится светом.

Это был поцелуй, длившийся вечность и одно мгновение одновременно — словно сама бесконечность соизволила остановиться ради них, а затем взорвалась ослепительной вспышкой чувств. Время потеряло смысл, растворилось в дыхании, в касании, в биении двух сердец, ставших одним.

Дыхание стало обжигающим, горячим, прерывистым, полным жажды. Касание перестало быть нежным — оно стало жадным, требовательным. Его руки обхватили её крепче — не грубо, но уверенно, так, что она почувствовала: он здесь, он настоящий, это не сон.

Она ответила ему — всем телом, всем дыханием, всей памятью прошлых жизней. Её пальцы нашли его волосы, запутались в них, и она держала его — не отпуская, словно боялась, что если разомкнётся хоть на миг, он растворится в воздухе, как все те сны.

Два сердца, сбросив оковы отдельности, слились в едином гулком ритме. В этом поцелуе была вся сила их тоски, вся страсть ожидания — всё, что копилось веками, вырвалось наружу, сметая последние преграды.

И всё же, даже в этой буре чувств, сохранялась возвышенная гармония. Они были и двумя, и одним целым — разделёнными лишь формой, но соединёнными сущностью, сплетённой из звёздной пыли, солнечного жара и лунной тишины.

Вода вокруг них закипела от страсти, но осталась нежной и ясной. Волны поднялись выше, не разбились — закружились в танце, отражая свет, которого не было в обычном мире. На поверхности воды родились новые узоры — спирали, завихрения, линии, складывающиеся в символы, которые никогда не видели прежде ни люди, ни боги. Они мерцали, пульсировали, будто живые, и гасли, оставляя после себя едва заметное сияние.

Когда они наконец разомкнулись — медленно, неохотно, не сразу — оба молчали. Слов не было. Да и не нужно было.

— Если это в последний раз, — прошептал он ей в волосы, — то я помню каждое твоё дыхание. Каждый вздох, когда ты улыбалась. Каждый взгляд, когда ты смотрела на меня так, будто во всём мире нет ничего важнее. Как пахли твои волосы — сиренью и туманом. Как светилась твоя кожа в тот миг, когда мы встретились. Я пронесу это сквозь века, пока не встречу тебя вновь.

Она прижалась к нему ближе, позволяя накидке обвить их обоих в один силуэт, и её шёпот прозвучал, как древнее заклинание:

— А я запомню, как ты смотрел на меня — так, будто увидел впервые всю вселенную. Как твои пальцы скользили по моей руке, будто боялись, что я растаю. Как твоё сердце билось в такт волнам. И как в этот миг, здесь, между светом и тьмой, мы стали чем-то большим, чем просто двое людей на берегу.

* * *

Вода успокоилась. Узоры света погасли. Накидка больше не мерцала, она стала просто тканью, влажной от брызг. Небо вернулось к своему обычному порядку: Солнце клонилось к закату, Луна поднималась выше.

Их время заканчивалось.

Они чувствовали это раньше, чем небо успело об этом объявить: тихий внутренний отсчёт, слышный только им двоим.

Они стояли друг перед другом, руки в руках, зная, что сейчас должны отпустить. В этом последнем касании было всё: и память веков, и обещание будущего, и тихая боль расставания, которая, как ни странно, не ранила — а очищала. Словно эта боль была доказательством: то, что было, — настоящее.

На её щеках текли слёзы — но они сияли, как роса на заре. Она не стирала их — пусть текут. Пусть мир видит, что это не слабость.

На его лице было спокойствие, которое приходит только после боли — глубокое, мудрое, почти древнее. В глазах читалась благодарность: за этот миг, за эту встречу, за то, что она есть.

— До встречи, — сказала она. Голос её звучал тихо, но твёрдо, как клятва, высеченная на камне.

— До встречи, — ответил он.

И в этих словах было больше, чем прощание: в них жила вера, надежда, знание, что это не конец. Что через сто лет, в каком-то другом месте, у другой воды, под другим небом — один из них снова услышит шаг за спиной.

Она отступила в воду. Волны ласково приняли её, обняли, словно родные. Её силуэт начал медленно растворяться в отражении неба — сначала исчезли очертания плеч, потом линия талии, затем руки, всё ещё тянувшиеся к нему.

Её глаза оставались видны последними — две звезды, которые видели его уходящего. В этом взгляде было всё: любовь, память, обещание.

Он стоял на берегу, не шевелясь. Ветер шевелил его волосы. Солнце касалось плеча. Луна уже бросала первую тень у ног. Он знал, что должен идти — туда, где его место, в сторону тьмы, что ждала своего хранителя. Но ноги не слушались. Ещё минуту. Ещё.

Вода сомкнулась над тем местом, где только что стояла она. Поверхность озера снова стала гладкой, лишь лёгкая рябь пробежала по ней — будто вздох. Накидка, оставленная на берегу, больше не мерцала. Она лежала, простая и тонкая, как воспоминание.

Только тогда он повернулся — но её уже не было. Остались лишь расходящиеся круги на воде, медленно теряющие чёткость, да его собственная тень, длинная и одинокая, вытянувшаяся по песку, как след чего-то утраченного.

В небе Солнце и Луна вновь разошлись на противоположные стороны. Граница между светом и тьмой стала чёткой, незыблемой. День сменился ночью — плавно, неизбежно, без волшебства.

И начался новый отсчёт. Сто лет тишины. Сто лет ожидания. Сто лет памяти.

Её голос, похожий на звук воды —

то тихий шёпот волн, то звонкая песня ручья.

Её глаза, полные звёзд — не тех, что светят в небе,

а тех, что живут в глубине души.

Её тепло — невесомее и реальнее всего на свете.

Её поцелуй — в котором вся вечность умещалась в одно мгновение.

И он пошёл в ночь, унося с собой память о солнце. Шаг за шагом, вглубь темноты — но с огнём внутри. Тем самым, что зажгла она.

Он думал о том, как странно устроена любовь, которая существует раньше, чем рождается. Как она не спрашивает разрешения — ни у времени, ни у разума, ни у обстоятельств. Она просто есть. Она была прежде, чем он появился на свет, и останется после того, как он уйдёт. Она больше него. Больше её. Больше любого из их воплощений.

Он думал: может быть, именно в этом и есть смысл — не в том, чтобы быть вместе всегда, а в том, чтобы каждый раз выбирать друг друга. Снова и снова. Несмотря на законы небес, несмотря на расстояния, несмотря на боль. Каждый раз, когда они встречались, это был выбор. Не случайность, не предопределение — выбор. Остановиться. Протянуть руку. Позволить сердцу вспомнить.

Шаги его становились тише по мере того, как он уходил в темноту. Лунный свет ложился на дорогу перед ним — мягкий, серебристый, как прикосновение её ладони. Он шёл по этому свету и знал: она здесь. В каждом отблеске, в каждой тени, в каждом ночном звуке. Она не ушла — она просто стала другой. Стала этой ночью, этим светом, этой тишиной.

И это тоже было объятием.

Потому что каждый раз, встречаясь с ней, он вновь верил: любовь сильнее, чем судьба. Она не подчиняется законам небес — она создаёт свои.

И если ждать даже сотню или тысячу лет — для того, чтобы ещё раз танцевать на границе света и тьмы, — это не проклятие. Это чудо.

Предыстория. Две души из древних времён

Рождение из Божества

В начале времён, когда мир был ещё мягким, податливым, как глина в руках творца, существовало одно Божество — древнее, одинокое, бесконечное.

Оно было старше самой памяти, древнее первого вздоха. Его сущность простиралась над безмолвной пустотой, охватывала края мироздания — но нигде не встречала отклика. Ни голоса, ни взгляда, ни прикосновения.

Оно созерцало само себя. Но в этом созерцании не было ни восторга, ни тоски — только ровная, неизменная тишина. Как тишина ещё не рождённых миров.

И в какой-то момент — который нельзя измерить ни днями, ни годами — это Божество почувствовало острую боль одиночества. Боль нарастала, как трещина в вечном льду: сначала едва заметная, затем всё глубже. Она проникала в самую суть его сущности, разъедала изнутри. Словно неведомая сила требовала чего-то, чему у него не было имени.