Тихое лето в деревне

…

Когда Ян и Тошка углубились в лес, солнце уже скрылось за верхушками вековых елей, и пологие просеки начали стремительно заполняться густыми, синеватыми вечерними сумерками. Воздух заметно посвежел, дневной зной сменился бодрящей прохладой, а от мха и зарослей папоротника потянуло сыростью и густым запахом грибницы.

После сумасшедшего утра, когда они с Яном в четыре часа утра смотрели на битву сомов с выдрами, Тошка окончательно перестал чувствовать себя неуютно в надвигающейся темноте. Сумрачный лес больше не был местом, где происходили всякие ужастики из страшных сказок — теперь это была гигантская, многоэтажная лаборатория. Он шёл уверенно, навострив уши и вглядываясь в тени.

— Ян, а ночные исследователи используют инфракрасные очки? — негромко спросил мальчик, шагая след в след за биологом. — Чтобы видеть тех, у кого сейчас начался рабочий день?

— Лучший инструмент исследователя — это терпение и чуткость, Антон, — Ян остановился у гигантского, растрескавшегося от старости дуба. Его вершина терялась в темнеющем небе, а на высоте нескольких метров чернело круглое дупло. — Знакомься — лесной небоскреб. Смотри внимательно на вон ту ветку под дуплом. Сейчас начнется магия.

Ян замер, превратившись в слух. Тошка застыл рядом, как вкопанный, копируя профессиональную стойку Яна — ни одного лишнего шороха, дыхание ровное.

Вдруг из темноты дупла показалась крошечная усатая мордочка. Зверек на мгновение замер, смешно поводя длинными усами, а его огромные, совершенно черные глаза поймали последний, угасающий отсвет заката. «Это белка-летяга», — шепнул Ян. Пушистый зверек ловко выбрался на край дупла, засеменил по коре вверх, а затем, оттолкнувшись сильными задними лапками, бесстрашно прыгнул прямо в синюю бездну сумерек.

Тошка с трудом сдержал восторженный крик, но, помня о научной дисциплине, прошептал:

— Ян, фиксация полета! Она расправила крылья! Как настоящий дельтаплан!

— Она спланировала, — прошептал в ответ Ян, довольный тем, как быстро мальчик схватывает суть. — Это её кожаный парашют. Так летяги спасаются от тех, кто летает по-настоящему. И, кажется, их главный сосед по высотке уже вышел на дежурство.

Словно в подтверждение его слов, из густой темноты соседней старой ели раздалось глубокое, раскатистое и пугающее: «Ху-хуу-у… ху-хуу-у». Звук был таким объемным, что, казалось, завибрировал сам воздух.

Тошка инстинктивно сделал шаг ближе к Яну. Из еловых лап, плавно отделившись от ствола, вылетела крупная птица с пышным, серо-пестрым оперением и широкими крыльями. Она прошла прямо над их головами — совершенно бесшумно, словно призрак. Это была длиннохвостая неясыть. Она сделала красивый вираж над поляной и опустилась на вершину высокого сухостоя, превратившись в неподвижный силуэт на фоне лунного диска.

— Она летает без звука, Тошик, потому что у нее на крыльях особый, мягкий пух, который гасит любые колебания воздуха, — шепнул Ян, чье сердце всегда замирало при виде этих величественных птиц. — Настоящая королева ночи.

Тошка завороженно провожал взглядом совиный силуэт,

— А ты знаешь, что длиннохвостую неясыть называют ещё и «пернатой кошкой»? Не только потому, что эти птицы охотятся на мелких грызунов. Но и потому что, если их почесать за ушком, они урчат как кошки. А ещё ее уши расположены асимметрично — это позволяет лучше определять, где находится издавшая звук добыча. Например, зимой полевку не спасет даже самый толстый снег, неясыть без труда услышит малейших шорох в сугробе.

Ян опустил луч своего карманного фонарика на старый, покрытый изумрудным мхом пень прямо у их ног. На темной древесине, привлеченный каплей сладкого древесного сока, сидел крупный, нарядный жук. В ярком свете фонаря его надкрылья вспыхнули яркими черно-желтыми полосами.

— Гляди-ка, а этот парень укладывается спать позже всех, — Ян присел на корточки, показывая мальчику находку. — Это восковик перевязанный. Днем он летает и притворяется шмелем, чтобы его не склевали птицы. А сейчас, в темноте, маскировка уже не нужна, и он ищет, где бы спрятаться в трухлявой коре до утра. Он — лесной санитар, перерабатывает старую древесину.

Жук смешно зашевелил усиками-веерами, словно протестуя против яркого света, и неуклюже полез под складку мха. Ян выключил фонарик, и лес снова погрузился в мягкий, баюкающий сумрак. На небе одна за другой начали загораться первые крупные звезды.

Тошка посмотрел наверх, где в ветвях все так же неподвижно сидела неясыть, и тихо сказал:

— Ян… а давай никому не рассказывать об этом месте, пусть это будет наш секретный заповедник!

Ян рассмеялся и крепко обнял своего юного коллегу за плечи, разворачивая его в сторону просеки, ведущей к дому.

— Договорились. Это наш секрет. Пойдем, папа, наверное, уже вернулся, и Тамрико обещала пироги на ужин. А мне еще нужно заглянуть на косу, проведать выдру Мусю.

— Я с тобой!

На косе выдра Муся пронзительно запищала.

— Это она так радуется встрече с нами — пояснил Ян мальчику. — Ах ты моя славная, я тоже рад тебя видеть. А что ты там крутилась, ну-ка покажи!

Муся побежала к отмели, где песок был глубоко распахан и разрыт.

— Что тут случилось? — Тошка присел на корточки, но тут же встал — повсюду была размазана густая слизь.

— Похоже, тут сом Хозяин пытался срыгнуть предмет, который он проглотил, и терся брюхом о песчаное дно. А слизью рыба исходит от боли и стресса. Возможно, сом во время этих судорог обломал об камни пару своих крупных чешуек или повредил плавник, видишь капли крови?

Выдра в недоумении и тревоге шумно принюхивалась к слизи, шипела на воду и скребла лапами раскопанный песок.

«А не мучается ли столетний Хозяин от какой-то заглоченной вещи Игоря? — подумал Ян. — Тогда на рассвете он вернется тереться брюхом о мель…»