Инспектор Цуккинни Каббаччо и дело №1. Дело о пропавшем сахаре

— Я… я не знаю, — выдохнул Ананассо. — Честно. Он ничего не рассказывает. Только бормочет что-то про «липкую сласть».

Каббаччо едва заметно приподнял бровь — этого хватило, чтобы Ананассо съёжился ещё на полсантиметра.

— Прилипать? — спокойно переспросил инспектор.

— Ну, да, — вздохнул Ананассо. — Он считает, что сладость — это хорошо. А если горожане будут приклеены к нему, это как будто очень крепкие объятия. Навсегда.

Черри замер, карандаш застыл над страницей. Потом он медленно перевёл взгляд с Ананассо на Цуккинни, потом обратно, будто пытался сложить из этих двух лиц какой-то новый смысл.

— То есть он хочет… приклеить весь город к себе? — тихо, почти шёпотом, уточнил он.

Ананассо кивнул, глядя на тарелку с печеньем так, будто оно могло его спасти от всех бед.

— Примерно так. Он хочет, чтобы его все любили. Но… он не очень понимает, как это работает. Он думает, что если все не смогут уйти от него, они будут вынуждены его слушать. А потом… потом они поймут, какой он хороший.

Цуккинни откинулся на спинку стула, и тот тихо скрипнул, словно тоже хотел вставить своё «я же говорил».

— Любовь нельзя приклеить, — мягко сказал он. — Её можно только заслужить. Или просто дать, не ожидая ничего взамен.

Ананассо опустил глаза:

— Он мне тоже так говорил. Что я должен заслужить его доверие. Но я просто хотел помогать. А теперь… теперь я даже не знаю, правильно ли я всё делал.

Черри чуть подался вперёд, но тут же замер, вспомнив наставления Цуккинни: не давить, не торопить. Вместо этого он осторожно подвинул тарелку с печеньем чуть ближе к Ананассо — как жест доброй воли.