Там, где шепчет тайга: этно-хоррор

— Бросай струмент, Сашка. В лагерь ходу. Живо!

Ночевали в балагане — навесе из жердей и тента. Костер разожгли жаркий. Елизар сидел отдельно, пил чай со своей посуды — чужакам семейские не дают, грех.

— Я ж говорил тебе, малец, — бормотал дед. — Здесь кедрач не на земле растет. Он на костях стоит. Декабристы, поляки, уголовные, политические… Сколько их в шахтах этих сгинуло. Без отпевания, без савана. В породу закатаны. Деревья их кровью, их желчью питаются. Оттого и орех здесь такой крупный. Саня отмахнулся, нервно закуривая.

— Дед, кончай жути гнать. Завтра добьем норму, загрузим шишигу и ходу.

Ночью Саня проснулся от холода. Костер прогорел до углей. Тайга вокруг была абсолютно, неестественно тихой. Ни уханья совы, ни треска веток. Зато снизу, из-под земли, доносился ритмичный синхронный звук.

Шурх-дзынь… Шурх-дзынь…

Так звучит кандальный шаг, когда сотня закованных в железо ног одновременно шагает по каменному штреку.

Саня толкнул Илью.

Ильи на месте не оказалось. Спальник был пуст.

— Дед! — Саня дернул Елизара.

Старовер сидел с закрытыми глазами и шепотом, без остановки читал Псалом 90-й, «Живый в помощи». Саня выскочил из балагана, схватив фонарик и карабин. Луч скользнул по стволам исполинских кедров.

В свете фонаря тайга изменилась. Корни деревьев, выпирающие из земли, извивались, как толстые змеи. Земля вокруг них рыхлилась, осыпаясь в черные провалы. Возле кучи набитых шишками мешков кто-то копошился.

— Илья! Какого хера ты там… Луч выхватил фигуру Илью. Он сидел на корточках, раскачиваясь из стороны в сторону. Он был по локоть в земле. Саня подошел ближе, и его обдало таким запахом гнили, аммиака и застоялой шахтной воды, что к горлу подкатила тошнота.

— Илюха… — Саня коснулся плеча проводника.

Илья повернулся. Глаза его были белыми, закатившимися. Изо рта текла черная земля вперемешку с хвоей.

— Земля кушать хочет, — произнес Илья не своим, надтреснутым, сиплым голосом. — Сто лет ковыряли. Больно. Теперь мы кушать будем. Тут Саня увидел, что держал Илья.

Это был не корень. Проводник сжимал в руках почерневшую от времени кость предплечья, на которой болталось проржавевшее кольцо кандалов. Кость уходила глубоко в землю, прямо под корни кедра, и пульсировала, словно живая. Земля под ногами Сани вдруг мелко задрожала.

КЛАНГ. Удар пришелся снизу. Почва под мешками с орехами просела, обнажая старый, обвалившийся вентиляционный штрек рудника. Из черного зева дыхнуло смертным холодом. То, что полезло оттуда, не было призраками. Это были корни кедров, сплетенные с человеческими останками.

Почерневшие скелеты, вросшие в древесину, обмотанные ржавыми цепями. Каторжане, ставшие частью леса. Они не тянули руки — они тянули гибкие, покрытые корой плети с обломанными кайлами и кирками, вросшими в костяшки пальцев.

Один из таких корней-хлыстов метнулся к мешкам, вспорол мешковину. Крупные, жирные кедровые шишки посыпались в провал. Земля забирала свой урожай обратно.

— Бросай всё, Ирод! — крик деда Елизара перекрыл скрежет железа.

Старовер стоял у старенькой шишиги, двигатель которой натужно кряхтел, дед успел завести ее кривым стартером. В одной руке Елизар сжимал тяжелый топор, а в другой горящую головню. Корень с ржавым кольцом на конце хлестнул Илью по ногам, обвился вокруг лодыжки и рванул вниз. Он даже не вскрикнул, только утробно хрюкнул, когда его наполовину утащило в черную дыру. Саня, действуя на инстинктах, вскинул карабин и выстрелил прямо в переплетение корней и костей. Пуля с визгом срикошетила от ржавых кандалов.

— Руби! — заорал Елизар, швыряя Сане топор.

Саня, что есть силы, отшвырнул безполезный карабин, поимал обеими руками топор и со всего маху ударил по корню. Из разруба брызнул не сок, а густая, черная, воняющая дегтем кровь. Хватка ослабла, и Саня, теряя кирзачи, поволок Илью из провала. Они закинули беспамятного проводника в кузов. Елизар рванул с места так, что «шишига» взревела, ломая подлесок.

В зеркало заднего вида Саня видел, как земля на поляне вздыбается. Огромные кедры раскачивались, хотя ветра не было, а их ветви лязгали друг о друга не деревом, а тяжелым, казенным железом.

В деревню вернулись седыми. Илья онемел, месяц пролежал в горячке, а как встал — ушел в тайгу, на север, к своим, и больше его никто не видел. Долг Саня так и не отдал — пришлось продать дом и уехать на вахты, подальше от леса, на голый северный песок.

А дед Елизар с тех пор перестал есть кедровые орехи. Говорит, когда их щелкаешь, вкус во рту появляется странный. Не смоляной. Кровавый. И отдает ржавчиной.

Два Саши

Посреди избы третий день стоял черный бархатный гроб. От него по выстуженному, нетопленному дому расползался тяжелый, приторный запах мертвечины, сдобренный жженой богородской травой и дешевым воском. Эту вонь не мог выветрить даже крепкий забайкальский мороз, сочащийся сквозь щели в окнах.

Аня сидела у гроба, не отрывая взгляда от лица мужа, накрытого марлей. Хоронить приходилось то, что собрали после аварии с лесовозом, раздавившим кабину старенькой легковушки.

Родня мужа наконец-то вымелась. По обычаю в первую ночь дом оставляли пустым, поэтому захмелевшая толпа с облегчением потянулась к дверям. Когда за последним щелкнула задвижка, на Аню бетонной плитой обрушилась тишина.

Горе выжгло все слезы, оставив внутри лишь звенящую, сосущую пустоту. В полумраке дрожащей свечи она подошла к гробу и откинула марлю, рассматривая почерневшие швы на чужом, мертвом лице.

— Не уходи, — прошептала она в мертвую тишину. — Забери меня. Или сам вернись.

Нарушая все запреты навязанных старыми бурятками поверий, она наклонилась и поцеловала мертвеца в ледяные, сшитые суровой ниткой губы. Одна горячая слеза сорвалась с её ресниц и упала в провал его щеки. Пламя свечи дернулось и погасло.

В наступившей абсолютной темноте Ане показалось, что воздух в комнате стал густым, как кисель. Что-то изменилось. Пространство дрогнуло. Из угла, где сгустился мрак, донесся влажный, чавкающий звук, словно мертвая кожа мгновенно впитала её слезу без остатка.

Стук раздался за полночь. Сначала тихий, царапающий — по стеклу. Потом уверенный — в тяжелую деревянную дверь сеней. Аня не помнила, как откинула засов.

На пороге стоял Саша. Живой. В своем любимом свитере. Только снег на его плечах не таял. Она бросилась к нему на шею, не замечая, что его тело было твердым и холодным, как промороженное дерево. Разум, измученный горем, с радостью рухнул в спасительное безумие. Она не обращала внимания на то, что от «Саши» не пахнет одеколоном — от него несло озоном, глубокой торфяной гнилью и чем-то древним, чему не было названия.

— Замерз, Господи, как же ты замерз, — забормотала Аня, втягивая его в избу.

Саша переступил порог тяжело, будто ноги его были набиты сырым песком. Он не ответил. Молча прошел к кухонному столу, отодвинул табурет и сел, положив ладони на клеенку. Движения его были плавными, но какими-то заученными, нечеловеческими.

Аня суетилась у печи. Спички ломались в трясущихся пальцах.

— Сейчас, сейчас чайник поставлю. Растоплю.

Чиркнула спичка. Вспыхнул огонек. Аня зажгла керосиновую лампу над столом и обернулась к мужу, счастливо улыбаясь. Свет выхватил из полумрака Сашу. Того самого. До аварии. С целым, не раздробленным черепом, с чистой кожей. Он сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой.

И тут взгляд Ани скользнул мимо его плеча. В центр комнаты.

Там, на двух табуретах, по-прежнему стоял черный бархатный гроб.

Сердце Ани пропустило удар. Ноги сами сделали шаг к гробу. Марля была откинута. На белой подушке лежало то, что привезли из морга. Раздавленное лицо. Синюшная кожа. Черные, грубые стежки, стягивающие разорванные щеки. Мертвый Саша никуда не исчез.

Аня медленно, словно во сне, повернула голову к столу. За столом сидел Саша.

Два Саши. Один — гниющее мясо. Другой — тот, кто пришел из темноты на ее слезу.

Вспомнились слова старой шаманки Долгор, сказанные на похоронах деда много лет назад:

«Не плачь на мертвого. Слеза — прореха в Нижний мир. Эрлик-хан почует, пришлет пустую тень. Тень выпьет твою тоску и останется».

Тень сидела за столом. Аня видела, как свет керосиновой лампы проходит сквозь края Сашиного свитера, словно он был соткан из плотного, серого тумана. Он был иллюзией. Онгоном — пустым сосудом духа, который отчаянно пытался зацепиться за этот мир.

Саша за столом медленно повернул к ней голову. Его губы не шевелились, но в голове Ани раздался голос. Глухой, как из-под толщи воды, но такой родной.

— Аня. Здесь сквозняк. Меня сдувает. Я слишком легкий.

Аня замотала головой, отступая к гробу.

— Я… я тебя покормлю. Хлеб, мясо…

— Еда для живых. Мне нужен вес, Аня. Мне нужна плоть, чтобы остаться. Иначе я растворюсь к утру.

Существо посмотрело на гроб.

— Ему они больше не нужны. Он все равно сгниет в земле. А я останусь с тобой. Дай мне его глаза, Аня. Мне нечем на тебя смотреть.

Только сейчас Аня поняла, что у существа за столом под надбровными дугами колышется абсолютно черная пустота.

Ужас, первобытный, ледяной ужас сковал ее, но безумие оказалось сильнее. Разум заботливо прошептал: «Зато он будет рядом. Настоящий. Целый. Просто помоги ему».

Аня подошла к комоду. Открыла верхний ящик. Достала маленькие, острые ножницы, которыми всегда распарывала швы.

В доме стояла мертвая тишина, прерываемая лишь гудением ветра в трубе. Никто не ломился в окна. Никто не выл. Настоящий ад творился в полной тишине.

Аня склонилась над гробом. Запах формалина и тления ударил в ноздри, но она не зажмурилась. Холодные пальцы коснулись мертвого лица. Чик-чик. Ножницы перекусили суровую нитку, стягивающую веки трупа.

Ей пришлось использовать столовую ложку. Она старалась не смотреть в то, что осталось в глазницах.

Сжимая в трясущихся, скользких ладонях свой страшный дар, она подошла к столу. Существо в свитере подняло к ней лицо. Аня протянула руки.

Тень не стала брать их пальцами. Лицо существа вдруг подалось вперед, и глаза просто втянулись в серую дымку, как капли воды впитываются в сухую губку.