Валькирия. На линии вызова

— Ритм есть! — выдохнула я, и это было ровно то, что Влад ему и отдал: полная скорость, максимальная концентрация. — Готовься, Влад! Везём прямо, без остановок.

Тяжёлая дверь захлопнулась, и резкий уличный рёв мгновенно оборвался. В салоне осталось только мерное, шипящее дыхание аппарата ИВЛ и ровный, монотонный писк пульсоксиметра у изголовья каталки. Машина тронулась. Я почувствовала это по лёгкому, плавному натяжению подвески — Влад повёл реанимобиль так мягко, что капельница на штативе едва качнулась. Он вёл тяжелогружёный «Форд» на скорости, но шёл ювелирно, обтекая каждую выбоину и сглаживая неровности разбитого асфальта. Я держала пластиковую трубку пальцами у самого его рта, гася руками все микровибрации кузова. Локти затекли почти сразу, спина заныла тупой, горячей болью, но я не шевелилась. Мой взгляд был прикован к цифрам на мониторе. Синие маяки за окнами ритмично резали полумрак салона, выхватывая из темноты то влажный пластик аппаратуры, то бледное, испачканное сажей лицо парня. Сатурация медленно, по проценту, ползла вверх. Влад притормаживал перед перекрёстками заранее, плавно уводя машину в сторону от заносов на мокрой снежной каше. Я чувствовала эти манёвры всем телом, подстраиваясь под каждое изменение траектории, напрягая мышцы бёдер и пресса, чтобы оставаться абсолютно неподвижной относительно каталки. Через небольшое окошко перегородки мне была видна только его напряжённая спина и короткие, точные движения рук на руле. Он обходил колеи, плавно переваливался через рельсы, аккуратно дозировал тормоз. Машина замедлилась и замерла у пандуса приёмного покоя ожогового центра. Влад заглушил сирену. Распахнулись задние двери, впустив внутрь резкий, холодный воздух, смешанный со сладковатым запахом больничного антисептика. Врачи уже везли приёмную каталку.

— Парень, в районе восемнадцати лет. Термоингаляционная травма, отёк гортани. Асистолия на месте, СЛР четыре минуты, один адреналин, завели. На ИВЛ, доступ внутрикостный в правое бедро. Параметры стабильны, — мой голос был сухим и хриплым.

Они быстро переложили пострадавшего и укатили его вглубь коридора. Я вышла на холодный пандус. Мокрый снег тут же упал на лицо. Сдёрнула грязные, липкие от пота латексные перчатки, бросила в бак для медицинских отходов. Руки дрожали мелкой, противной дрожью. В санитарной комнате я долго мыла руки под ледяной водой, смывая серую пену со щёк и лба.

Влад уже ждал у открытого салона. Он молча протирал каталку дезинфицирующим средством, убирал использованные ампулы и вешал новый флакон физраствора на штатив. Я села обратно на пассажирское сиденье. Влад закрыл салон, сел за руль, и сирена взвыла снова, и мы поехали обратно в сторону багрового зарева. Реанимобиль снова нёсся по проспекту, но теперь сирена казалась мне тише — уши забило плотным, непрекращающимся гулом. Я сидела в кабине, привалившись виском к холодному боковому стеклу. Мои пальцы, зажатые между коленями, мелко подрагивали. Сажа въелась в поры кожи на лице, стягивала щёки, а во рту стоял стойкий, сухой привкус гари, который не смывался даже водой. Я посмотрела на Влада. Его профиль казался серым в синих вспышках маяков. Он вёл машину молча, вцепившись в руль, и на его лбу блестели крупные капли пота. Он не спрашивал, как я, не предлагал передохнуть. Мы оба понимали, что сейчас происходит там, на площади.

«Атриум» больше не ревел открытым пламенем. Пожарные прижали огонь, забили его тоннами пены и воды, и теперь над обрушенным стеклянным куполом поднимался колоссальный, тяжёлый столб белого пара и грязно-серого дыма. Снег вокруг ТЦ превратился в чёрное, вязкое месиво. Прожектора спасателей резали эту сырую мглу жёсткими, белыми лучами, в которых кружились редкие снежинки. Влад плавно затормозил у южного входа, аккуратно объезжая разложенные по асфальту пожарные рукава. Я толкнула дверь, шагнула на землю и сразу пошла к задней части кузова. Смена лиц, носилок и диагнозов уже слилась для меня в один бесконечный, непрерывный конвейер. Я не запоминала их имён, не всматривалась в чёрные от копоти лица. В памяти оставались только симптомы, цифры на мониторе и глухой хрип в лёгких. Очередного пострадавшего — пожилого мужчину — спасатели вынесли на руках. Его одежда дымилась, на груди зияла разорванная рана от рухнувшего стекла.

— Влад, каталку! — скомандовала я, уже на ходу срывая зубами упаковку нового шприца.

Мы затащили его в салон. Двери захлопнулись. Машина поплыла по скользкой дороге, а я уже стояла на коленях, срезая ножницами остатки обгоревшей рубашки с его груди. Монитор пищал рвано, выдавая критическое давление. Вены на руках ушли, и, следуя протоколу, я снова пошла на внутрикостный доступ. Игла вошла с лёгким сопротивлением, кровь хлынула в пластиковую трубку, и я тут же подключила систему с плазмозамещающим раствором. Затем был следующий рейс. Женщина с тяжёлыми ожогами спины и бёдер, которая кричала так, что её крик пробивал даже гул нашего мотора. Я молча вводила наркотические анальгетики, контролируя дыхание и не давая ей провалиться в болевой шок. Мои руки двигались на автомате, пальцы находили ампулы в укладке вслепую, по памяти. Потом — парень с подозрением на напряжённый пневмоторакс. Я быстро наложила окклюзионную повязку с клапаном, стабилизируя состояние до передачи врачу. Свист выходящего воздуха смешивался со звуком аппарата ИВЛ.

Мы возвращались к «Атриуму» снова и снова. Время потеряло свои контуры. Я мельком глянула на часы — стрелки будто застыли в одном положении, а цифры расплывались перед глазами. Я не знала, сколько часов мы уже мотаемся между пожаром и больницами, не знала, какое сейчас время суток. Небо оставалось багрово-серым, тяжёлым, дым над руинами не рассеивался.

Влад в очередной раз притёр машину к боковому выходу. Я вышла из кабины, чувствуя, как колени подкашиваются от усталости. Воздух был сырым и холодным, но я его почти не чувствовала. Спасатели в измазанных копотью шлемах уже несли к нам новые носилки. На них лежал кто-то маленький — девочка-подросток в прожжённой куртке. Её лицо было бледным, покрытым серыми разводами сажи, а мокрые волосы облепили лоб. Я сделала шаг навстречу, на ходу натягивая новые перчатки. Латекс со звонким щелчком лёг на запястье. Я наклонилась перед носилками, протягивая руку к её шее, чтобы нащупать пульс на сонной артерии, и в этот момент мир вокруг сузился до размеров этой маленькой, едва бьющейся жилки под моими пальцами.

Глава 6

Жёлтый служебный ПАЗ, весь покрытый слоем серой дорожной грязи и копоти, тяжело перевалился через бордюр и со свистом затормозил у края южной парковки. Из его выхлопной трубы вырвался сизый, влажный клуб дыма, который тут же растворился в холодном утреннем воздухе. Утро уже полностью вступило в свои права, но свет был тусклым, плоским, лишённым тепла. На фоне этого серого неба «Атриум» казался гигантским, обгоревшим скелетом. Открытого огня больше не было видно, но над провалившимся стеклянным куполом поднимались густые, тяжёлые столбы белого пара — пожарные продолжали проливать дымящиеся конструкции, и этот пар смешивался с низкими осенними облаками. Вся площадь под ногами превратилась в грязное месиво из талого первого снега, чёрной золы и залитой пены. Двери автобуса с шипением распахнулись. Из тёплого салона на раскисший асфальт начали выходить медики новой смены. Они казались из другого мира — чистые, выспавшиеся, будто и не было этой ночи. Мы с Владом стояли у распахнутых задних дверей нашего реанимобиля. Наша смена была окончена, и это физическое ощущение предела навалилось сразу, как только машина замерла. Глаза нещадно резало от дыма, веки казались тяжёлыми, словно налитыми свинцом, а на щеках и лбу подсохли серые дорожки от пота и копоти. К нам подошли сменщики — рослый фельдшер Олег и доктор средних лет в чистой форменной кепке. Олег молча окинул взглядом наш салон, где на полу всё ещё хлюпала грязная вода, а в мусорном баке высилась гора использованных ампул и упаковок.

— Привет, — негромко сказал он, протягивая Владу руку. — Ну и досталось же вам.

— Здорово, — Влад пожал его ладонь, его голос был совсем глухим, простуженным. — Машину забирайте. Кислорода осталось полбаллона, адреналина почти нет, системы все израсходовали. Монитор работает ровно, без сбоев.

Я молча протянула Олегу папку с картами вызовов и журнал учёта медицинских препаратов. Пальцы едва слушались, бумага казалась шершавой и неприятной на ощупь.

— Все тяжёлые, Олег, — тихо произнесла я, глядя, как он быстро пролистывает страницы, сверяя записи. — В основном термоингаляционные, ожоговый шок. Один пневмоторакс был — сделала декомпрессию иглой на ходу. Сдала в ожоговый, все стабильные.

— Понял, Кир, принимаю, — Олег кивнул, пряча папку в чистый планшет. — Идите к автобусу, вас там водитель ждёт, сразу на подстанцию повезёт. Отсыпайтесь.

Влад тяжело вздохнул, закинул на плечо свою старую спортивную сумку с личными вещами и сделал шаг в сторону пазика. Он двигался медленно, волоча ноги по грязной каше, и его широкая спина казалась сейчас совсем сутулой от усталости. Я пошла за ним, чувствуя, как при каждом шаге ботинки глубоко увязают в мокрой жиже. У открытых дверей автобуса уже собирались наши медики из других ночных бригад. Они стояли молча, прислонившись к грязному борту, серые, осунувшиеся, с воспалёнными от дыма глазами. Никто не разговаривал, у всех было одно желание — доползти до сиденья и закрыть глаза. Влад поднялся на подножку, зашёл в салон и обернулся, ожидая меня. Я поставила ногу на первую ступеньку, почувствовав, как тепло из салона пазика ударило в лицо, но в этот момент со стороны «Атриума» раздался пронзительный, многоголосый крик. Я повернула голову. МЧС-ники в тяжёлых закопчённых шлемах только что вскрыли ещё одну боковую галерею одного из этажей. Из тёмного проёма, откуда валил густой серый дым, спасатели начали выносить людей — одного за другим, на руках, на брезентовых носилках. Сортировочная площадка, развёрнутая на южной стороне, мгновенно пришла в движение. Свежие бригады, только что приехавшие на автобусе, уже бежали туда, но пострадавших было ещё много. На пункте сортировки началась суета, медики метались между носилками, рук явно не хватало. Я медленно опустила ногу обратно на грязный асфальт.

— Кир, ты чего? — Влад посмотрел на меня сверху из тамбура автобуса. Его усталые глаза прищурились.

— Поезжай один, Влад, — я застегнула молнию куртки до самого подбородка и поправила воротник. — Там завал у ребят. Свежие пока втянутся, время упустят. Я помогу на сортировке.

Влад долго смотрел на меня. В его взгляде не было удивления или попытки спорить — за годы совместной работы он слишком хорошо изучил мой характер. Он знал, что если я решила остаться, то тащить меня силой в автобус бесполезно. Он просто молча кивнул, засунул руку в карман куртки, достал нераспечатанную пластиковую бутылку с питьевой водой и протянул её мне.

— Держи. Там гарью дышать будешь, горло разъест.

— Спасибо, — я взяла бутылку, сунула её в глубокий карман своей ветровки и сделала шаг назад от автобуса.

Двери пазика с тяжёлым пневматическим шипением закрылись. Автобус медленно тронулся, обдав мои ноги струёй тёплого выхлопного дыма, и поехал в сторону выезда с площади, аккуратно объезжая пожарные рукава. Я проводила его взглядом, чувствуя, как холодный утренний ветер мгновенно выдувает остатки автобусного тепла из-под куртки. Развернувшись спиной к уходящей машине, я поправила перчатки и зашагала обратно — туда, где под жёстким светом прожекторов, среди грязи и белого пара, разворачивался новый круг этой бесконечной смены. Внутри палатки МЧС было душно и шумно. Тепловая пушка молотила без остановки, нагнетая сухой, тяжёлый жар, смешанный с запахами пота, медикаментов и сырой, обгоревшей ткани. Под ногами хлюпал мокрый настил, покрытый серыми разводами от грязной обуви. Вдоль стен стояли складные столы-носилки, над которыми горели яркие белые лампы, выхватывая из полумрака лица врачей и медсестёр. Меня сразу определили во вторую палатку, где принимали пострадавших средней тяжести. Пальцы сводило судорогой от многочасового напряжения, а руки мелко дрожали так, что я едва могла удержать маркер. Я понимала, что сейчас не смогу сделать ни одного точного укола, не попаду ни в одну спавшуюся вену — физический предел был слишком близко. Координатор на входе, оценив мой серый вид и дрожащие руки, просто кивнул на крайний стол, где металась молодая девчонка-фельдшер в абсолютно чистой синей форме. Её звали Маша. На её бейджике ещё блестел нецарапанный пластик, а круглые от ужаса глаза выдавали, что на таком крупном ЧС она оказалась впервые в жизни. Она держала в руках систему для капельницы, и игла заметно ходила ходуном в её пальцах. Перед ней на носилках лежал мужчина с тяжёлыми ожогами предплечья, и Маша просто замерла, теряясь от его прерывистых стонов и вида обугленной куртки.

— Маша, дыши, — я подошла со спины, и мой голос, сухой и спокойный, заставил её вздрогнуть. — Смотри на меня. Не на руку его смотри, на меня.

Девчонка обернулась, её губы дрожали. В моих глазах, засыпанных угольной пылью, она увидела то самое ледяное спокойствие, которого ей сейчас так не хватало.

— Я… я не могу вену найти, Кира, — прошептала она, и её голос сорвался. — Они все ушли, жгут затянула, а там ничего…

— Жгут выше перенеси, — я аккуратно отодвинула её руку и сама перехватила влажное, липкое плечо пострадавшего. Мои пальцы, хоть и дрожали, легли на его кожу жёстко, фиксируя локтевой сгиб так, чтобы вена не каталась. — Вот она, идёт по краю. Видишь? Ставь катетер. Медленно. Я держу руку.

Маша сделала глубокий вдох, её плечи опустились. Под моим присмотром её пальцы обрели относительную уверенность. Игла вошла ровно, в пластиковом павильоне показалась тёмная кровь.

— Пережимай, — скомандовала я, удерживая локоть мужчины. — Подключай систему. Отлично. Теперь фиксируй пластырем.

С этого момента мы стали работать как один механизм. Я была её голосом, её координатором и её опорой. Сама я не брала в руки шприцы и иглы, но я держала бьющихся в бреду пациентов, фиксировала сломанные конечности, пока Маша накладывала шины, и вслепую подавала ей ампулы из укладки, называя дозировки. Мой многолетний опыт и холодная голова вели её сквозь этот хаос. Как нам казалось, поток не прекращался, превращаясь в сплошной, смазанный конвейер. Лица пострадавших стирались в памяти, оставались только алгоритмы действий: этому обезболивающее и шину, этой — кислород и капельницу на ходу, следующего — переложить на бок, чтобы не захлебнулся. Маша работала быстро, её форма покрылась пятнами сажи, каплями крови и растворов, но паника в её глазах уступила место сосредоточенности. Она постоянно косилась на меня, проверяя свои действия по моему взгляду, и если видела, что я просто спокойно держу плечо пациента, успокаивалась сама. Время потеряло счёт: секунды растягивались, а часы сливались в один гул. От гула тепловой пушки и постоянных наклонов над носилками голова раскалывалась, колени подкашивались от усталости, а перед глазами плыл плотный серый туман. Я держалась только на чистом, упрямом адреналине, прислоняясь бедром к металлическому каркасу стола, чтобы просто не упасть. Нам нужно было удержать эту линию, пока спасатели выносили людей из цокольных этажей «Атриума», и мы её держали — свежие, быстрые руки Маши и мой холодный, измученный разум. Ощущение времени для меня стёрлось и перестало быть значимым. Но, к сожалению, всему есть предел. Я сделала шаг в сторону, освобождая место у стола, и вдруг мир качнулся. Пол под ногами, до этого момента надёжный и твёрдый, словно превратился в зыбкую трясину. В ушах загудело, как в трансформаторной будке, и этот гул стремительно вытеснил все остальные звуки: рёв сирен, крики, стоны, скрежет металла. Зрение сузилось до крошечной точки, края которой начали быстро затягиваться серым туманом. Я попыталась ухватиться за край стола, но пальцы, уже давно лишённые чувствительности, не слушались. Колени подогнулись, и я, кажется, даже не успела испугаться — просто ушла вниз, в темноту. Пришла в себя я не сразу. Сквозь толщу тяжёлого, ватного сна пробивались далёкие, глухие голоса.

— Кира! Слышишь меня? Кира! — голос был резким, встревоженным, я узнала Машу. Я попыталась дёрнуть веками, но они будто свинцом были залиты. В глаза ударил яркий, бьющий по нервам свет фонарика.

— Давление не определяется, — пробасил кто-то совсем рядом. — Пульс на сонной нитевидный. Полное физическое истощение. Организм на пределе. Давайте её на носилки, передадим в другую бригаду, пусть везут в стационар.

Меня подняли. Ощущение было такое, будто я — не живой человек, а какая-то тряпичная кукла, набитая песком. Я чувствовала, как под спиной прогибается брезент, как чьи-то руки поправляют воротник моей куртки. Меня несли, и мир вокруг, до этого стоявший на месте, теперь плыл перед глазами рваными кусками: куски брезента, тёмное небо, лица коллег, искажённые тревогой. Я хотела сказать, что мне не нужно, что я могу сама, но вместо слов из горла вырвался только слабый, беспомощный хрип. Внутри реанимобиля пахло уже знакомо — антисептиком и чем-то ещё, приторным, тошнотворным. Меня уложили на каталку. Кто-то пристегнул ремни, кто-то накрыл меня одеялом. Слышались обрывки разговоров: