Зеркало лжи

Подготовилась, значит.

Глава 4

Семейная драма

Александра

— Мария! — кричу я, не сдерживая слёз, и бегу босиком по холодному асфальту к маленькому дому. Сестра стоит рядом с Кимом, который держит на руках крошечное чудо.

Слёзы льются ручьём, пока я мчусь к ней, и она тоже бежит мне навстречу, плача от счастья. Время словно останавливается. В этот момент нет ни дыхания, ни сердцебиения — только чистое, незамутненное чувство воссоединения.

Все движения происходят словно на автопилоте, будто последние капли адреналина управляют моим телом. Но когда наши объятия смыкаются, сердце вдруг начинает биться с невероятной силой. Мы сжимаем друг друга так крепко, будто боимся больше никогда не увидеться.

Целуем щёки, рыдаем вместе, не в силах посмотреть друг другу в глаза из-за слёз. Радость от встречи с сестрой, от возможности обнять её, почувствовать её тепло переполняет меня. Но вместе с тем внутри каждой из нас живёт своя боль, своя горечь, и мы плачем, сжимая друг друга так сильно, что кажется, наши тела, души и боль сливаются воедино.

— Всё закончилось, Саша, — плачет она, осыпая моё лицо быстрыми поцелуями. — Я не отдам тебя, не отпущу, они не посмеют! — рыдает сестра, голос её надрывается от эмоций.

— Он ужасен, Маша! Криминальный человек! У него даже совести нет! Он страшный, — выпаливаю я, задыхаясь от боли, пока слёзы ручьём льются из глаз.

— Знаю, Саша. Я знаю… Ким рассказал, что он за человек, — всхлипывает она. — Я не отдам тебя! Я не допущу! Родители поплатятся!

В её словах звучит такая решимость, что на мгновение мне становится легче. Мария всегда была моей защитницей, даже когда мы были маленькими. Но сейчас ситуация слишком серьёзная, чтобы полагаться только на её обещание.

Ким, стоящий в стороне с ребёнком на руках, молча наблюдает за нашей встречей. В его глазах читается понимание и сочувствие, но он не вмешивается — знает, что сейчас нам нужно только одно: быть вместе, чувствовать поддержку друг друга.

Маленький человечек в его руках словно служит напоминанием о том, что жизнь продолжается, что есть свет даже в самые тёмные времена. Но этот свет сейчас кажется таким далёким…

— Частный самолёт уже ждёт! Мы сейчас улетим! Ты всегда будешь рядом! Я заберу тебя… Я заберу, слышишь?! Не плачь, Саша… Прошу, прекрати! — рыдает она, и я плачу вместе с ней.

Всё кажется возможным. Но в глубине души я знаю: это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Родители не позволят нам просто так сбежать. Они слишком много поставили на кон, слишком большие ставки сделали в этой игре.

Раздаётся звук подъезжающих быстро машин, и Ким молча подходит ближе, его взгляд полон сочувствия. Он понимает, что мы находимся в безвыходной ситуации, но не говорит ни слова, а только отдаёт Маше ребёнка и встаёт перед нами, закрывая собой и уже стоявшими с ним охранниками.

— Мы справимся, — шепчет Мария, прижимая меня к себе. — Вместе мы со всем справимся.

Я вижу за спиной Кима, как из машин вываливаются три пьяных, смеющихся тела во главе с белобрысым огромным чудовищем. Сглатываю, когда из другой машины выходят родители и Роберт.

— Ким? — удивляется отец и идёт в нашу сторону. — Это что за выходки?! — кричит он.

— Маша! Доченька! — бросается мама к нам, и Маша передаёт мне ребёнка. Маленький свёрток с младенцем ложится в мои дрожащие от горечи и страха руки. Я обнимаю его крепко, целую в маленький розовенький лобик. Улыбаюсь сквозь слёзы, глядя на это маленькое счастье, и уже слышу, как кричит Маша на родителей.

— Ничтожные! Ненавижу! Как вы могли?! — кричит во весь голос и толкает их поочерёдно с гортанным рёвом. — Вы обещали, что её это не настигнет! Вы клялись мне! Ненавижу! Чтобы вы сдохли!

Все стоят и молча смотрят, как моя двойняшка бьётся за меня и отталкивает наших родителей. Даже эти три пьяных тела, опираясь на свою машину, молча наблюдают. Роберт только позади родителей стоит и хмурится.

— Машенька, успокойся, пожалуйста! — плачет мама и тянет руки к её лицу. — Молоко ведь пропадёт, солнышко, — плачет ещё больше, когда сестра её отталкивает.

— А ну угомонись! — кричит отец на Машу. — Ты родила вчера! Ты любима! Скажи, блять, ещё не счастлива?! Деньги есть, и блага имеются!

— Твари! Ненавижу! Я её не отдам! Она моя кровь! Она моя душа! Я не позволю! — кричит она, срывая голос, и бьёт отца!

Я чувствую, как сердце готово выскочить из груди. Ребёнок в моих руках начинает плакать, чувствуя напряжение в воздухе. А Маша продолжает сражаться за меня, не боясь ничего и никого.

Её крик эхом разносится по улице, и даже пьяные мужчины перестают смеяться, поражённые её яростью и решимостью. А потом я встречаюсь взглядом с белобрысым чудовищем, и меня всю пронизывает ледяной ужас до самого основания костей.

Он вдруг оскаливается, словно животное, и молниеносным движением руки достаёт пистолет. Выстрелы разрывают воздух, эхом отражаясь от стен домов.

Раздаётся оглушительный плач в моих руках, и я сквозь слёзы пытаюсь успокоить маленькое счастье, пока люди Кима наставляют оружие на смеющееся чудовище.

Мир вокруг словно замирает. Я чувствую, как кровь стучит в висках, как дрожат руки, удерживающие малыша. Каждый вдох даётся с трудом, а сердце готово выпрыгнуть из груди от страха и напряжения.

Я понимаю, что мы зашли слишком далеко. Эта игра в спасение может стоить чьей-то жизни. Но Маша всё ещё стоит, готовая защищать меня до последнего вздоха, несмотря на направленные на неё стволы двух пьяных прихвостней Леона.

— Скажи им опустить пушки, дружище, — смеётся Леон, обращаясь к Киму.

— Больше нет дружбы, Леон. Ты превратился в ничтожество, — твёрдо отвечает Ким.

— Готов за письку жизни лишиться? — смеётся, запрокинув голову, Леон.

— За жену свою готов, — твёрдо заявляет Ким и кивает на Машу.

Леон вдруг фыркает и кивает своим людям, а те в свою очередь опускают оружие.

— Отцом что ли стал? — усмехается ненормальный, смотря на малыша в моих руках, которого я ещё крепче прижимаю к своему сердцу и, кажется, не дышу под страшным голубым взглядом Леона.

— Да, вчера, — кивает Ким, и его люди опускают оружие. — Отпусти Александру, Лео. Я заплачу. Выплачу сколько скажешь. Жене необходима сестра, — говорит он, сделав к нему навстречу несколько шагов.

— Сума сошёл? — хохочет вдруг идиот. — Нет, конечно. То, что является моим, будет рядом навсегда. Я своим не делюсь, — говорит он и поправляет ворот рубашки Киму, а потом подмигивает мне из-за его спины.

Я начинаю часто дышать и сильнее плакать, прижимая к сердцу малыша. Маша оказывается рядом и обнимает меня и ребёнка, а нас окружают люди, не давая плачущей матери посмотреть на нас и своего внука.

— Ким?! Хватит! Александра должна, как и Маша это сделала в своё время! Я отец, и решение за мной! Пусть идёт к своему мужу, ведь если не пойдёт, то не только я крах потерплю, но и ты увязнешь! — сердито говорит отец, встав между ними.

— Так ты ещё и партнёр? — смеётся Лео, смотря на Кима. — Я скучал, дружок, — отряхивает плечо Киму. — Увидимся, значит, не раз. Поверь мне, я это нам обеспечу, — подмигивает и хохочет, голову в воздух задрав.

Леон вдруг находит меня взглядом и несколько секунд смотрит, прожигая им, скользнув от моих босых ног до глаз, а после рычит:

— В тачку быстро села, пока я тут всех на хер не грохнул! Тебе, сука, секунда, чтобы ты выбор сделала правильный.

— Я не выйду за тебя! — шиплю я сквозь слёзы.

— Ты уже вышла и законной женой считаешься. Сворачивай драму, пока триггерить не начал, потому что из всех их только ты в живых останешься и страдать будешь каждую, сука, секунду! В тачку села!

Его слова звучат как приговор. Я чувствую, как земля уходит из-под ног, а малыш в моих руках начинает плакать ещё сильнее, чувствуя мой страх. Маша крепче прижимает меня к себе, но даже её присутствие не может защитить от этого кошмара.

Люди Леона сжимают кольцо вокруг нас, а я понимаю, что оказалась в ловушке, из которой нет выхода.

Ким смотрит на меня с жалостью, давая понять, что это чудовище не шутит и не пугает. Сглатывая слёзы и глядя на свою сестру, кричащую от горя, я отдаю ей малыша и целую её в лоб.

Сквозь слёзы я выхожу из круга людей Кима и иду к машине, где ухмыляются прихвостни Леона.

— Саша! Нет! О боже, Ким! Прошу тебя! Сделай что-нибудь! Я умоляю! — кричит во весь голос Маша с плачущим ребёнком на руках.

— Маша, прости меня. Я не смогу, — голос Кима ломается, когда он обнимает её и уводит подальше, закрывая мне вид на сестру.

Я сажусь в машину. Босые ступни стынут на холодном асфальте, а сердце будто разрывается на части. Последние слёзы катятся по щекам, когда я вижу, как сестра исчезает из виду.

Прихвостни Леона переглядываются и усмехаются, словно наслаждаясь моим унижением. В их глазах читается торжество, а в воздухе витает запах пороха и безысходности.

Мне больно, я плачу, а надо мной смеются люди, которые, кажется, живут тем, что ломают судьбы таких, как я. Их ухмылки — острые ножи, вонзающиеся в моё сердце. Каждый смешок, каждое издевательское слово режет душу, словно лезвие.

В салоне машины вонь пороха смешивается с запахом их пота и одеколона. Они наслаждаются моим унижением, смакуют каждую мою слезу, словно это их любимое блюдо. Их глаза полны злорадства и торжества — они видят перед собой сломленную жертву, которую можно растоптать без последствий.

Леон садится рядом, и я пытаюсь сдержать рыдания, но они вырываются наружу, превращаясь в тихие всхлипы. Моё тело дрожит, а разум отказывается принимать происходящее. Как в страшном сне, где ты пытаешься кричать, но не можешь издать ни звука, я наблюдаю, как моя жизнь рушится на глазах, и машина срывается с места, лишая меня всего…

Меня продали во имя финансов и положения какому-то ужасному человеку…

Я уже мертва.

Глава 5

Бывший друг

Леон

Упал в машину, кивнул водителю и схватился за протянутую Семи бутылку. Оглушил горечь в горле и, кажется, снова опьянел, а пока на друга бывшего своего смотрел, трезвел каждую секунду…

Признаться, я завис на перезагрузку, думая, что меня абсент скрыл, когда у меня в глазах две жены оказались ещё и по-разному одетые.

Не понял, как так быстро у неё в руках ребенок оказался. Сначала подумал, мол, нехера я бухнуть решил на десять месяцев, а потом, когда одна из двух кажущихся начала драму разворачивать, выдохнул, понимая, что моя одна из двойняшек.

А потом чуть инфаркт не словил, когда знакомое лицо и взгляд нашел. Ким — лучший друг с пеленок, который хоть и остался в той стране в тот день, но все равно летал ко мне и был рядом.

Мне его не хватало, и я это понял, как только увидел, а потом злость подкатила, когда я вспомнил, из-за чего он от меня отказался. Просто скрылся с радаров, улетел на Родину и потерялся. Кинул, ничего не сказав.

Не имел ничего общего шесть лет, а вот теперь между нами двойняшки и компания, в которой он партнером является. Заставлю пожалеть, что бросил меня, оставил с ранами и болью, когда я ещё убивался по родителям.

Я был жесток, потому что это требовало нутро: делать больно другим, когда у самого больно пиздец. Он был рядом и останавливать пытался, пока я при нем не убил…

Бывший друг возмужал, впрочем, как и я. Он всегда был физически со мной наравне и сейчас не уступает. Я ведь сначала и не признал, потому что у него и щетина теперь есть, и черты лица огрубели, ширина плеча и рост увеличены. Подкачался и теперь, наверное, ещё жестче в ринге.

Люди его все ухоженные ребята, гладко выбритые и одеты с иголочки. Пушки только старенькие, но красиво было смотреть, как он держится стойко и как его люди преданы ему.

Поднялся, значит, но как смог? На моем юбилее и его родителей ведь грохнули…

- Тусанем или в дом? - смеется и обращается ко мне Даня.

Бросаю взгляд на зажавшуюся девчонку в углу и после кивка на неё выдаю:

- Ее в комнате сначала закрыть нужно, а потом тусанем, - подмигиваю пацанам.

Напиться сейчас необходимость, потому грызут то, что на хер меня грызть не должно, а мне обрюхатить ее ведь ещё нужно. Пока напьюсь, она как раз в себя придет, чтобы ноги раздвинуть, когда я вернусь.

Пацаны шепчутся, гогочут, а я в окно смотря, пью абсент из бутылки и продолжаю зубами скрежетать от злости на ублюдка, который меня так просто на место поставил, указав, что больше нет никакой дружбы.

Приехали к моим владениям, и я мелкую под локоть подхватив, потащил в дом. Люди двери везде открывали, а она, вытирая слезы, тащилась за мной, пока я её к ней в заготовленную комнату тащил и вливал в себя больше, ибо стремно было до сих пор.

Костян хмурится, встретив меня у её комнаты, а я в реверансе перед ним кланяюсь и за руку женушку свою показываю.

- Женился, - смеюсь.

- Вижу, Леон. Девушке больно, отпусти, - говорит он, складывая руки за спиной.

- На, - толкаю девку к нему, и он её ловит за талию. - Пусть сидит у себя и успокаивается, - хмыкаю и делаю глоток из бутылки под уставший взгляд дворецкого.

И зеленая жидкость в горле застревает, когда я вижу её синий взгляд в красивом, но сморщенном лице, наполненный злобой. Заржал, откашливаясь от увиденного.

- Что смотришь? Отсюда хер сбежишь, Саня!

- Я Александра, - шипит она, и я ещё громче хохочу, хотя внутри от ее голоса словно пробрало.

Мягкий голос, бархатный такой, словно кошечка на ушко промурлыкала, а не змея прошипела.

- Всем похуй! Будешь Саней, - подмигиваю и разворачиваюсь, устремляясь подальше и в забытье.

Вхожу в наш огромный бар, а пацаны меня с криками и свистом встречают. Смотрю, как на баре синхронно четыре телки танцуют в одних трусах, и, оскалившись, вливаю в себя последнюю каплю из бутылки.

Даня протягивает мне новую, а я, подхватив её, делаю ещё один глоток и, пританцовывая, губами вытаскиваю сигарету из пачки. Семи прикуривает любезно, а я, вдохнув полной грудью табачную гарь, в отрыв пошел.

Танцевал, пил, трогал, курил, всасывался с девичьими губами, но не входил, ибо все решил это спустить. Чтобы точно залетела и девять месяцев занята была хоть чем-то, и я ее нахер не видел перед глазами.

- Я думал, жирная будет, — падает рядом пьяное тело Дани на диван, — а оказалась плоской, хотя на лицо красивая пиздец, — бубнит и в себя вливает веселящую жидкость.

- Можешь пользоваться, но после того как она залетит от меня, — бью его по плечу и стряхиваю на голую ляжку девчонки пепел.

Она шипит от резкой боли и сильнее извивается, сидя на мне.

Ебнутая и на всё готовая шалава, я бы на её месте уже бы глотку разорвал тому, кто бы так ко мне отнестись посмел, а здесь даже не интересно…

Скидываю её с себя, передав Дане сигарету, и еле волоча ногами плетусь долг супружеский отдавать и кончать.

— Куда? — останавливает вдруг появившийся перед моими глазами Роберт.

— К ней. Ребенка делать, — усмехаюсь и толкаю его в сторону.

Он меня за шкварник хватает и со всей дури в живот бьет, от чего я сгибаюсь и ржу в голос.

— Ты сейчас кусок дерьма и в таком виде ей на хер не сдался, — шипит он мне в ухо.

— Язык шепелявый в жопу себе засунь и не учи меня! Сам же, блядь, сказал, нужно ребенка!? Ей и мне похер на то, в каком я или она состоянии, всё равно скоро сдохнет! — бью его в живот и, расправляя плечи, похрустев шеей, иду к ней в комнату.

Охране у дверей машу свалить, сам толкаю двери плечом и валюсь вовнутрь. Девчонка сидит вокруг своих чемоданов и в окно смотрит молча, даже взглядом в мою сторону не видя.

Ну и заебись…

— Саня! — окликаю её, — в кровать! — показываю пальцем, где она находится.

— Иди, — бросает она и отворачивается.

Не понял…

— Ты иди, — усмехаюсь и рубашку расстегиваю, пошатываясь на одном месте, — ложись, строй счастливое лицо и ноги раздвигай, — выдыхаю, когда наконец рубашку расстегиваю.

Она смотрит на меня скверно, словно сама вся такая скверная, а вдруг встаёт и подходит ко мне быстро. Прям вплотную херакс и рядом, да ещё и без дрожи в маленьких тоненьких конечностях и без страха в красивых синих глазах.

— Иди к черту, — шипит мне в лицо, брызгая в меня своим ядом.

Стою, хлопаю глазами, не веря и пытаясь понять, как вдруг так она бесстрашной стала, а потом оскаливаюсь и выдаю ей:

— Я там каждый день тусуюсь.

Она сглатывает, и я под локоть толкаю к кровати. Девчонка падает и ползет подальше, смотря на меня с ужасом, а у меня голова кружиться начинает.

Не вовремя… Да и похер.

Коленями на кровать встаю и ремень расстегиваю, потом ширинку и спускаю трусы с брюками до удивительно поникшего члена.

Тоже похер, ибо встанет всё равно, когда эта ноги раздвинет.

— Раздвигай, — шиплю ей, а она на мой поникший член смотрит с отвращением.

Ха-ха! Ну а чего она хотела? Какая встреча, такой и член!

— Зачем? — шепчет.

— Что непонятного? Супружеский долг!

— Ты пьян, а я девственница, — вздыхает она и отворачивается.

— Блядь такая ты, Саня! — рычу от злости, что, сука, всё самому делать придется.

Хватаю её за ступни и резко под себя утягиваю. Она колотит меня, ревет и на помощь зовет, а я ржу и руки ей над головой фиксирую.

Слёзы льет, кричит, что ненавидит меня, омерзителен я ей, что она прикончит меня и глазом не моргнет, а когда я на ней трусы рву, вдруг ещё больше реветь начинает и умоляет остановиться.

Смеюсь от того, как она быстро гнев на мольбу сменила, хватаюсь за уже стоячий член, сплёвываю себе на руку и размазываю по её киске слюну, пока она рыдает навзрыд и чуть ли не молится в потолок. Снова за член берусь и вхожу в неё по самую её глубину.

Как же она завизжала от боли, что аж в уши ударило, когда я её разорвал. Самому было больно, потому что отвратительно сухо было, но я стерпел и дальше долбить начал, держа её за руки над головой и пытаясь ей другой рукой лицо кричащее и рыдающее закрыть.

Кусается, кричит при каждом моем толчке, а я, чувствуя приближение оргазма, отпускаю её руки и толкаюсь уже со всей скорости в неё, чтобы излиться поскорее. Кусаю её за плечико маленькое, и она кричит во всю глотку, чувствуя предел наслаждения.

Толчок, и, кажется, изливаюсь в неё в самую глубь, да так, что отключку ловлю молниеносно.

Вот это да… Вот это вставило!