Развод. Мой муж выбрал мать жениха

Он не сразу понимает.

— Ксения, давай хотя бы без грязи.

— Я спрашиваю про своё здоровье. Грязь появилась не в моём вопросе.

— Да, — отвечает он после паузы. — Конечно.

— С ней — да. Со мной — нет. Мне теперь идти сдавать анализы и верить тебе на слово?

— Не надо делать из меня совсем уж…

— Кого? Мужчину, который четыре месяца ложился в две постели и в обеих считал себя порядочным?

— Я не хотел, чтобы так получилось.

— Ты хочешь сказать, четыре месяца нечаянно ходил к ней?

— Мы встречались не только ради секса.

— Спасибо. Это очень утешает.

Антон садится на край кровати. Между нами раскрытый чемодан, будто мы собираем его в командировку.

— Я давно не был счастлив, Ксюш.

Эта фраза попадает точнее остального. Я сразу перебираю последние годы, как фотографии: Турция, дача у друзей, Антон спит в кресле, пока я работаю, и держит ладонь на моей ступне. Счастлив ли он там? А я? Невозможно прожить с человеком двадцать лет и после одной его фразы не усомниться в собственной памяти.

— Тогда почему ты не ушёл раньше?

— Потому что у нас семья. Я надеялся, что наладится. А мы давно живём по расписанию: работа, магазин, сериал. Тебя это устраивало.

— А тебя настолько не устраивало, что ты решил ничего мне не говорить.

— Ты всегда занята, всегда уставшая. Я пытался тебя куда-то вытянуть, ты отказывалась.

— В мае я отказалась от шашлыков, потому что сдавала учебник. В июле предложила взять отпуск после свадьбы, и ты не знал график. Это были попытки спасти брак?

— Дело не в одном отпуске.

— Конечно. Дело в том, что рядом оказалась женщина с отпаривателем и свободными вечерами.

Он встаёт так резко, что чемодан съезжает к середине кровати.

— Хватит оскорблять Лику. Она не виновата, что у нас с тобой всё кончилось.

Он защищает её в нашей спальне, возле шкафа, который мы заказывали после бабушкиной смерти, и просит меня быть справедливой к его любовнице. Боль наконец сменяется ясной злостью.

— Забирай чемодан и уходи.

— Куда? В гостиницу? Ночью?

— Половина десятого. Ты уверял, что Москва никогда не спит. Проверь.

— А если я не уйду?

— Завтра поменяю замок. Квартира моя, Антон. Телевизор, машину, деньги на свадьбу и развод обсудим с юристом.

Он бледнеет, будто до этого развод был декорацией вокруг их любви.

— Обязательно подавать прямо сейчас? Нельзя дождаться, пока Соня выйдет замуж?

— Нельзя. Я двадцать лет была твоей женой. Пять недель изображать её тень не буду.

В прихожей дважды звонят. Антон выходит первым; я застёгиваю чемодан, молния зажёвывает край синей рубашки. Когда выкатываю его в коридор, на пороге уже стоит Соня — с размазанной тушью, в том же лёгком платье и толстовке Ильи поверх.

Она смотрит на чемодан, потом на отца.

— Ты куда?

— Твоя мама решила, что я должен сегодня уйти, — отвечает Антон.

— Не твой отец решил изменить, не Лика решила четыре месяца молчать. Я решила, — говорю я. — Удобно.

— Мам, не начинай, пожалуйста.

Соня проходит два шага и останавливается между нами. Она приехала за ответами, но увидела чемодан и растеряла все вопросы. Передо мной уже не взрослая невеста, которая спорит с подрядчиками, а девочка после школьного спектакля: губы дрожат, и ей нужно, чтобы оба родителя стояли рядом и говорили, что всё хорошо.

— Вы можете хотя бы не разъезжаться сегодня? — спрашивает она. — Просто поспать, успокоиться, а завтра мы все встретимся. Я с Ильёй поговорила. То есть мы пытались… Он сейчас у отца. Давайте утром соберёмся и решим, что делать.

— Соня, я никуда не исчезаю, — говорит Антон, сразу смягчаясь. — Я готов остаться, если мама перестанет рубить с плеча.

Вот оно. Ему хватает одного предложения, чтобы снова поставить меня на привычное место: есть семья, свадьба, растерянная дочь и я с топором, которая почему-то не хочет спокойно постелить мужу в соседней комнате. Соня переводит на меня умоляющий взгляд и обнимает себя за плечи, глубже пряча ладони в рукава чужой толстовки.

— Мам, пожалуйста, только не сейчас. У нас свадьба через пять недель.

Я вижу, как Антон едва заметно выдыхает. Он уверен, что эти слова сработают, потому что раньше работали другие: у Сони экзамены, у мамы давление, завтра рано вставать, давай не сегодня. И я почти сдаюсь — тело уже готово обойти чемодан, поставить чайник, найти дочери чистое полотенце и отложить собственную жизнь до утра. Но за её плечом висит зеркало, и в нём мы отражаемся втроём: Соня посередине, Антон чуть позади неё, я напротив. Не семья, а расстановка сил. Я подхожу к дочери, поправляю ворот толстовки и оставляю ладони у неё на плечах, потому что мне важно не оттолкнуть её вместе с ним. «Я не знаю, что будет со свадьбой, — говорю я, чувствуя, какая она холодная под тёплой тканью. — Это решать вам с Ильёй, и завтра мы поговорим столько, сколько понадобится. Но папа сегодня здесь не останется. Если я разрешу ему остаться ради этих пяти недель, вы получите красивые фотографии, а я — пять недель, в которых меня попросят не существовать. Я не прошу тебя понять это прямо сейчас, Сонь. Можешь злиться на меня, можешь плакать, можешь остаться здесь ночевать. Но чемодан папа заберёт».

Глава 3. Не ваша свадьба

Утром на кухне пахнет кофе, хотя я его не варила. Соня сидит у окна в моей старой футболке и смотрит во двор, где Антон вчера тащил чемодан к машине. Одно колесо заедало, он дёргал ручку и всё-таки оглянулся на окна. Сейчас пластмассовый Дед Мороз лежит на кухонном столе между хлебницей и сахарницей. Ночью дочь зачем-то принесла его сюда и положила рядом отломанную руку.

— Ты вообще спала? — спрашиваю я.

— Часа два. Илья написал в пять утра, потом ещё в семь.

Экран успевает погаснуть. Я не спрашиваю, что написал Илья. Вчера после ухода Антона мы до половины второго просидели на кухне. Соня плакала, умывалась, потом спросила, куда отец поехал. Я сказала, что он снял номер неподалёку. Через десять минут она задала тот же вопрос.

— Он не передумал? — спрашивает она сейчас.

— Кто?

— Илья. Насчёт меня.

Я сажусь напротив. Соня машинально налила кофе в тёмно-зелёную кружку Антона, а теперь замечает и отодвигает её.

— Почему он должен передумать насчёт тебя?

— Потому что каждый раз, когда посмотрит на меня, будет вспоминать папу. Или думать, что я тоже когда-нибудь так сделаю. Вдруг у нас это семейное?

— Соня, измена не передаётся по наследству вместе с цветом глаз.

— Ты не знаешь.

— Знаю. Я двадцать один год смотрю на тебя. Ты в пятом классе неделю не спала из-за того, что списала одну задачу по математике, хотя половина класса списала всю контрольную.

Уголок её рта дёргается. Не улыбка, только память о ней.

— Илья написал, что любит меня, — говорит Соня. — А потом мы сорок минут обсуждали, как наши родители умудрились превратить свадьбу в анекдот. Он сказал, что не отменит её из-за них. Я тоже не хочу. Наверное. Только я не представляю, как мы все будем сидеть в одном зале.

— Не все обязаны сидеть рядом.

— Папа будет смотреть на Лику. Она — на него. Ты будешь видеть, как он смотрит. Андрей тоже. А гости начнут спрашивать, почему вы расселись и не танцуете. Тётя Рита спросит первой, она ещё на поминках у прадеда выясняла, кто с кем спит.

— У тёти Риты редкий дар выбирать момент.

Соня всё-таки улыбается, но сразу прикрывает рот ладонью, будто не имеет права. Я беру зелёную кружку и выливаю холодный кофе в раковину. Это мелочь, однако смотреть, как дочь держит вещь Антона, почему-то невыносимо.

— Мам, ты придёшь на свадьбу?

— Конечно.

— Даже если папа придёт?

— Я не отдам ему ещё и твою свадьбу.

Она опускает голову. Вчера Соня просила оставить Антона дома, сегодня ждёт, что я откажусь от её праздника. Наверное, внутри у неё всё ещё существует только два варианта: либо родители снова становятся прежними, либо один исчезает, чтобы второму не было больно. Я тянусь через стол и накрываю её ладонь.

— Тебе не нужно выбирать между нами. И не нужно защищать меня от каждого взгляда. Я сама разберусь, где могу находиться, а где нет.

— Я вчера сказала тебе оставить его. После того, что он сделал.

— Ты испугалась.

— И всё равно.

— И всё равно ты моя дочь, а не судья в бракоразводном процессе. Оставим должность свободной, у нас ещё будет юрист.

Она сжимает мои пальцы. Телефон на столе вибрирует, появляется сообщение от Ильи: «В двенадцать у нас. Все согласились». Следом приходит второе: «Если кто-то начнёт орать, я его выставлю».

— Папу тоже? — спрашиваю я.

Соня читает, быстро печатает ответ. Через несколько секунд телефон снова дрожит.

— Особенно папу, — говорит она и впервые за утро улыбается по-настоящему.

***

В съёмной квартире Сони и Ильи всего четыре стула. Два остальных они принесли от соседей: складной и деревянный, слишком низкий для стола. Антон приходит раньше нас и занимает обычный. На нём вчерашние брюки и свежая белая рубашка, купленная, видимо, по дороге из гостиницы. Лика появляется последней, с папкой договоров и в тёмных очках, хотя день пасмурный. Глаза опухшие, волосы собраны в гладкий хвост; даже после бессонной ночи она выглядит так, будто скоро должна встречать заказчиков.

Илья не предлагает ей снять пальто. Берёт папку из рук и кладёт на подоконник.

— Я сама всё принесу, — говорит Лика, когда он отходит.

— Ты уже принесла.

Она ищет взглядом Андрея, но он пропускает меня вперёд и на жену не смотрит. Лике достаётся низкий деревянный стул. Антон приподнимается, готовый уступить свой, и тут же садится обратно, заметив лицо Сони.

За столом уже стоят чайник, шесть чашек и тарелка с бутербродами. Никто к ним не притрагивается. Соня садится рядом с Ильёй. Я оказываюсь напротив Антона, Андрей — напротив Лики. Такую рассадку дети явно продумали заранее.

— Мы решили свадьбу не отменять, — начинает Соня.

Антон шумно выдыхает. Лика закрывает глаза и прижимает ладонь к груди.

— Слава богу. Сонечка, это правильно. Вы не должны из-за нас…

— Я не договорила.

Дочь произносит это без крика, но Антон замолкает. Илья подвигает к ней стакан воды. У них уже появился свой способ держаться: он следит, чтобы она пила, она незаметно касается его колена под столом, когда напрягаются мышцы у него на лице.

— Мы не отменяем свадьбу не ради вас, — продолжает Соня. — И не потому, что поверили, будто ваши отношения ничего не меняют. Просто это наша свадьба. Мы готовились к ней почти год и не хотим, чтобы потом всю жизнь датой вашего романа был ещё и день, когда мы всё отменили.

— Разумно, — говорит Антон. — Я именно это вчера пытался объяснить.

— Нет, — Илья поворачивается к нему. — Вы объясняли, что они должны пять недель жить как раньше, чтобы вам было удобнее. Мы решили другое.

Лика расстёгивает верхнюю пуговицу пальто. В квартире тепло, но снимать его она, кажется, уже не собирается.

— Хорошо. Мы готовы принять ваши условия.

— Ты их ещё не слышала, мам.

— Я понимаю, что вы злитесь.

— Не надо заранее называть всё злостью, — говорит Илья. — Так получается, будто мы сейчас наговорим лишнего, а потом остынем и извинимся.

Лика поджимает губы. Андрей берёт чашку, заглядывает внутрь и ставит обратно — она пустая.

— Во-первых, подготовкой ты больше не занимаешься, — говорит Соня. — Вообще. Все договоры, контакты и переписки остаются у нас. Координатора на день свадьбы наймём через площадку.

— Соня, до свадьбы тридцать четыре дня. Хороший координатор не возьмёт чужой проект за месяц, а сотрудники площадки не знают половины нюансов. Я могу довести всё до конца и не вмешиваться ни во что другое.

— Ты как раз умеешь вмешиваться так, чтобы никто не заметил.

Лика дёргается, словно Соня ударила её по руке. Антон тут же подаётся вперёд.

— Не унижай её. Лика действительно вложила в вашу свадьбу массу сил.

— И четыре месяца спала с тобой между встречами с флористом и примеркой моего платья, — отвечает Соня. — Поэтому я не хочу получать от неё сообщения про свечи и салфетки. Мне от её имени плохо. Это достаточно веская причина?

Антон открывает рот, но я качаю головой. Не ради него — ради дочери. Ей не нужно ещё раз доказывать право не общаться с женщиной, которая пока юридически остаётся матерью её жениха.

— Координатора оплачу я, — говорит Андрей.

Лика наконец снимает пальто и вешает его на спинку. Под ним чёрное платье, строгое и закрытое, словно она пришла на похороны.

— Не надо демонстративных жестов. Я сама оплачу, если Соня не хочет моей помощи.

— Это не жест. Ты свою часть уже перевела. Остальное я решу сам.

Впервые Лика смотрит на него не с жалостью, а с тревогой. Возможно, только сейчас замечает: молчаливый муж не то же самое, что муж, согласный на всё.

— Деньги мы не забираем, — быстро говорит Антон. — Всё, что обещали, остаётся. И банкет, и поездка. Я вчера это сказал.

— Деньги не дают вам права решать, как пройдёт свадьба, — отвечает Илья. — Если из-за условий захотите отказаться, говорите сейчас. Мы уменьшим количество гостей, отменим поездку, распишемся вдвоём. Но потом никто не скажет, что оплатил себе место рядом с тем, с кем изменял.

— Никто не собирается сидеть рядом, — раздражённо бросает Антон.

— Тогда переходим к этому, — Соня складывает ладони на столе. — Вы с Ликой приезжаете отдельно и сидите за разными столами. Не ищете пять минут поговорить в коридоре, не уходите вместе, не прикасаетесь друг к другу. Я не хочу весь вечер следить, где вы и чем занимаетесь.

— Мы взрослые люди, — говорит Лика. — В состоянии вести себя сдержанно без подробной инструкции.

— Вчера вы просили наших супругов изображать счастливые браки, — впервые вступает Андрей. — Инструкция не помешает.

Антон смотрит на него поверх стола.

— Тебе нравится всё это? Устраивать суд, диктовать, кому куда смотреть?

— Нет. Мне вообще мало что нравится со вчерашнего вечера.

Андрей отвечает ровно, но большой палец у него медленно трёт край ремешка часов. Вчера я видела белые костяшки, сегодня — это движение. Наверное, за двадцать лет каждый учится прятать ярость по-своему. Я, например, складываю чужие рубашки в чемодан.

— На фотографиях каждый снимается с теми, с кем захочет, — продолжает Соня. — Общего семейного портрета не будет. И танца родителей тоже. Мы с Ильёй решим, кому дать слово. Пожалуйста, не готовьте никаких речей про крепкую семью и любовь на всю жизнь.

Последняя фраза всё-таки ломает ей голос. Илья накрывает её руку своей.

— Сонь, — тихо говорит Антон. — Я люблю тебя. То, что произошло между мной и твоей мамой, не отменяет этого.

— Я знаю. Но ты ведь любил и маму. По крайней мере, говорил. Сейчас мне не очень помогают твои слова.

Он откидывается на спинку. Белая рубашка возле воротника уже помялась, на щеке проступила красная полоса — видимо, брился в гостинице чужим станком или слишком торопился. Я замечаю это автоматически и злюсь на себя. Человек может разрушить привычную жизнь за один вечер, а жена всё равно увидит, что он плохо выбрит.

— О гостях, — говорит Илья, когда тишина затягивается. — Мы не будем собирать родственников и объявлять, что случилось. Не хотим обсуждать это с двумя сотнями человек. Но Ксения и папа не обязаны врать. Если кто-то спросит напрямую, почему они пришли без вас или почему вы сидите отдельно, они могут отвечать как считают нужным.

— То есть вы даёте им право устроить скандал на свадьбе? — спрашивает Лика.

— Им не нужно наше право, — отвечает Соня. — И я не верю, что мама или Андрей станут бегать между столами с новостями. Это вы вчера решили, что им нельзя доверять.

Лика поворачивается ко мне.

— Ксюша, ты же понимаешь, что будет, если узнают родственники? Бабушки, друзья детей… Все начнут обсуждать не свадьбу.

— Я не собираюсь делать объявление в микрофон. Но если тётя Рита спросит, почему мой муж ест горячее через три стола от меня и смотрит на мать жениха, я не стану рассказывать ей про срочную командировку.

Соня тихо фыркает и опускает глаза. Антон замечает.

— Вам смешно?

— Нет, пап. Мне настолько не смешно, что иногда получается вот так.

Он проводит ладонью по столу, собирая невидимые крошки. Потом кивает — один раз, тяжело.

— Хорошо. Я согласен. Приеду отдельно, сяду куда посадите, говорить без разрешения не буду. Только не вычёркивай меня совсем, Соня. Я должен вести тебя к жениху.

Дочь смотрит на него. Вчера в ресторане она отступала, когда он тянулся за ключами. Сейчас в её лице нет отвращения, только усталость и та страшная взрослая растерянность, которая появляется, когда родители внезапно перестают быть надёжнее тебя.

— Я пока не знаю, кто меня поведёт. Может, пойду сама.

Антон бледнеет сильнее, чем когда я сказала про юриста.

— Ты всегда хотела, чтобы это сделал я.

— Вчера я много чего хотела.

Я отвожу взгляд. Можно ненавидеть его за то, что он сделал, и всё равно видеть, куда попали слова дочери. В этом, наверное, и состоит худшая часть семьи: боль не распределяется между виноватыми по справедливости. Она летит куда получится.

— Мы всё сказали, — Илья закрывает папку и придвигает к себе. — Сегодня я напишу всем подрядчикам. Если понадобятся пароли или подтверждение оплаты, мама пришлёт. Только письмом, без звонков Соне.

— А мне можно звонить собственной дочери? — спрашивает Антон.

Соня трёт виски.

— Не сегодня. Завтра напиши. Если не отвечу, не звони с другого номера и не приезжай. Мне нужно несколько дней.

— Несколько дней до свадьбы, которой и так через месяц.

— Не произноси больше «до свадьбы», — говорит она. — И «ради вас» тоже. Вы оба. Я не хочу слышать, что вы обманывали нас ради нас. Делайте со своей жизнью что хотите, только не дарите это мне.

Лика опускает голову. Антон больше не спорит. В комнате становится слышно, как за стеной соседский ребёнок повторяет гаммы: одну и ту же короткую последовательность, снова и снова, каждый раз ошибаясь на последней ноте.

***

Антон уходит первым. Лика задерживается в прихожей, пытается обнять Илью, но он держит перед собой папку с договорами, и она касается только картонного края. Андрей наблюдает с кухни, не вмешиваясь. Потом Лика обувается, выходит на площадку и замирает возле лифта: Антон всё ещё там, ждёт кабину. Они стоят в двух шагах друг от друга и не разговаривают, однако молчание у них общее, интимное. Илья видит это из дверей и закрывает замок раньше, чем лифт приезжает.

Соня просит меня остаться, но я отказываюсь. Ей нужно побыть с Ильёй без четырёх родителей, даже если двое из них сегодня старались вести себя прилично. Андрей выходит следом. На лестничной площадке он останавливается, достаёт телефон и несколько секунд смотрит на экран.

— Лика прислала мне контакт координатора площадки, — говорит он. — Написала, что у неё всё под контролем.

— Удивительно успокаивающая фраза после вчерашнего.

— Я тоже оценил.

Его губы чуть двигаются, но улыбка не получается. Телефон в моей сумке вибрирует. Соня добавляет меня в группу с названием «Свадьба. Тридцать четыре дня». В ней уже есть Илья и Андрей. Через несколько секунд появляется сообщение: «Простите, что втягиваем. Нам нужна помощь только с координатором и тортом. Остальное сделаем сами».

— Нас повысили, — говорю я, показывая экран.

— Похоже на дисциплинарное взыскание.

— Вы можете отказаться.

— Вы тоже.

Мы смотрим друг на друга. Вчера Андрей был для меня просто отцом жениха, которому досталась такая же новость. Сегодня я знаю, что он трёт ремешок часов, когда злится, следит, чтобы сын не сел за руль с дрожащими руками, и не утешает, когда его не просят. Я пишу Соне: «С тортом помогу». Рядом почти сразу появляется ответ Андрея: «С координатором тоже». Он спрашивает, удобно ли мне в среду после работы. Я киваю, хотя ещё вчера собиралась провести этот вечер с мужем и сериалом, а сегодня назначаю встречу с мужем его любовницы, чтобы выбрать свадебный торт нашим детям. У жизни очень грубое чувство юмора, и тридцать четыре дня до свадьбы уже начались.

Глава 4. Три начинки

К половине седьмого дождь превращается в серую стену, а зонт остаётся в редакции, под моим стулом. От метро я бегу вдоль мокрой ограды, прикрывая сумку папкой, где шестиклассникам объясняют, что семья строится на взаимном уважении, доверии и общей ответственности. Сегодня этот абзац попадался мне четырежды. На полях я написала: «Избегать повторов» — единственное замечание, которое смогла оставить без злобы.

Андрей ждёт под навесом в тёмно-синей рубашке и куртке с железнодорожной эмблемой. Видимо, приехал с работы. В одной руке бумажный стакан, в другой — чёрный зонт.

— Вы давно здесь? — спрашиваю я, отряхивая мокрые рукава.

— Семь минут. Я пришёл раньше, вы не опоздали.

— Звучит так, будто вы привыкли оправдывать людей за нарушение графика.

— На работе — нет. Там семь минут иногда дорого стоят. А здесь я пока не понял тариф.

Он протягивает мне стакан. Я беру машинально и только потом смотрю на крышку.

— Это мне?

— Чай. Увидел, как вы бежите от метро. Если не пьёте, выброшу.

— Пью. Просто не ожидала.

— Я тоже много чего не ожидал на этой неделе.

Неловкость становится терпимее. Чай обжигает язык и пахнет дешёвым бергамотом. Андрей держит зонт так, что мне достаётся большая часть, а сам промокает по левому плечу. Я не двигаюсь ближе: нас три дня назад сделали родственниками нового вида, но помещаться под одним зонтом мы пока не обязаны.

Координатора зовут Катя. Ей около тридцати, в руках планшет, и она явно ожидала увидеть Лику. Это выдаёт пауза после наших фамилий.

— Вероника предупредила, что передаёт проект семье, — говорит она, ведя нас по коридору. — Но я думала, она всё равно будет на встрече. У нас много изменений, которые нужно согласовать с ответственным лицом.

— Ответственные лица теперь мы, — отвечает Андрей.

Нас проводят не в тот зал, где всё произошло, а в кабинет за кухней: стол, три серых стула, принтер и пробковая доска с планами свадеб. На одном листе крупно написано: «Лаврова — Белов». Моя фамилия рядом с его выглядит странно, хотя речь о детях.

Катя открывает схему зала.

— Начнём с рассадки. Вероника просила оставить центральный семейный стол на шесть человек: молодожёны и родители. Но в письме Андрей написал, что родительский стол нужно убрать. Правильно?

— Правильно, — говорим мы одновременно.

— Тогда мне нужно понять, кого и куда пересаживаем. Стол невесты сейчас здесь: родители, бабушка, крёстная с супругом. Со стороны жениха — та же схема. Если убрать вас от детей, можно вернуть родителей каждый к своей семье.

Она двигает прямоугольники с нашими именами. «Ксения + Антон» склеены в один блок, «Андрей + Вероника» — в другой. Катя касается моего, и мы с Антоном послушно плывём к столу номер два.

— Нас нужно разделить, — говорю я.

Её палец замирает.

— Извините?

— Антон не должен сидеть со мной. И Вероника — с Андреем. При этом Антон и Вероника тоже не должны оказаться рядом.

Катя смотрит на схему, потом на нас, быстро складывая в уме четыре фамилии и две семьи.

— Поняла. Состав семьи изменился?

— Официально ещё нет, — отвечаю я. — Пожелания к рассадке — да.

Андрей кашляет в кулак, пряча реакцию. Меня оставляют с бабушкой Сони и крёстной, Антона отправляют к его сестре, Андрея — к Ильиному деду, Лику — к её коллегам. Между Антоном и Ликой получаются два стола, колонна и декоративная арка.

— Так достаточно далеко? — спрашивает Катя.

— Если арка выдержит, — говорит Андрей.

Я делаю глоток уже остывающего чая и смотрю в стакан, чтобы координатор не заметила улыбку.

В тайминге на восемнадцать сорок пять стоит «Танец Сони с папой», на девятнадцать десять — «Слово родителей. Семейная история». Возле второго пункта пометка Лики: «Совместно, тепло, без затяжных тостов».

— Это убираем, — говорит Андрей, наклоняясь к экрану.

— Какой именно пункт?

— Семейную историю. Насчёт танца Соня ещё не решила.

— Но ролик уже почти смонтирован. Вероника передала фотографии обеих семей, там детство жениха и невесты, ваши свадьбы, первые дни рождения…

Катя показывает раскадровку: Соня в роддоме у меня на руках, Илья на плечах у Андрея, потом две наши свадьбы. На моей Антон целует меня в висок. На другой Лика смеётся, запрокинув голову, а Андрей смотрит на неё так, будто за кадром ничего не существует.

Он протягивает руку и гасит экран.

— Ролика не будет.

— Я могу попросить монтажёра оставить только детей.

— Спросите Соню и Илью, — говорю я. Голос звучит ровно, хотя фотография уже сидит где-то под рёбрами. — Если захотят, пусть будет про них. Наши свадьбы в качестве примера семейного счастья лучше убрать.