Тень, которую все боялись

— Регент вчера спрашивал о тебе, — сказал отец, и голос его стал тише, как становится тише в комнате, где упоминают покойника.

Я не шелохнулась. Внутри всё аккуратно сложилось и похолодело.

— Он спрашивал, а не приказывал, — продолжил отец, и я впервые увидела на этом лице не строгость, а усталость. — Понимаешь ли ты разницу, Элиана? Я — уже нет. Люди, о которых Орис спрашивает дважды, потом исчезают из расписаний. Не дразни его больше.

— Я не дразню его, отец, — сказала я. — Я просто перестала быть удобной. Это разные вещи.

Отец посмотрел на меня долгим взглядом, каким смотрят на человека, который впервые заговорил сам. Я поклонилась и пошла к двери, и уже на пороге услышала за спиной тихо, почти себе:

— Совсем как её бабка.

Я не обернулась. Но шагов на три коридора эта фраза шла рядом со мной, как идёт рядом человек, который знает что-то, чего не знаешь ты, и молчит. Бабка. Мать отца, о которой в доме Вальдхорн не говорили вообще, никогда, ни в каком виде, — я проверяла воспоминания Элианы прошлым вечером и не нашла ни одной. Ни портрета в коридоре. Ни имени в разговорах. Ни даже свечи в день поминовения. В доме, где портреты предков висели рядами, как солдаты, у одной женщины не было даже рамы.

Запомнить, — сказала я себе. Это не просто умолчание. Это дверь, которую замуровали.

В свою комнату я вернулась к полудню и застала на балконе картину из чужого детства: через перила, с грацией кота и лицом человека, которого никто не звал, перелезал Лорен Ашфорд. В руках у него была корзина, прикрытая полотенцем.

— Последняя малина сезона, — объявил он, спрыгивая на пол и отряхивая колени. — Я подкупил садовника двумя серебряными и обещанием рассказать, чем кончилась история с рукавом. Дворец теперь только этим и живёт, ты в курсе? Тильда на кухне утверждает, что у тебя завелись тараканы.

— В хорошем смысле, — сказала я.

— Все так говорят, — он ухмыльнулся и, не спрашивая разрешения, уселся на подоконник, свесив ноги, как делал в семь лет, в девять и, судя по всему, собирался делать до старости. — Ну, рассказывай.

Я села напротив и стала рассматривать его. В книге Лорен Ашфорд был описан одной строкой: «друг детства злодейки, лёгкий, как ветер, и такой же необязательный». Строка была точной. Каштановые кудри падали ему на лоб так, будто только что пережили ветер; карие глаза теплились; улыбка была на месте, готова к употреблению, как прибор у тарелки. Но я — я — видела ещё и то, чего не видела книга: как его пальцы выстукивают по корзине быстрый, нервный ритм, и как улыбка эта сидит на нём на полразмера больше, чем нужно.

— Второй день весь двор говорит про рукав, — сказал он, пока я наливала ему в стакан воды из кувшина. — Мирабель не выходит из покоев. Отец, говорят, ходит чёрный. А принц, между прочим, за ужином спросил у советников, кто такая леди Вальдхорн. Представляешь? Принц. Спросил. Про тебя.

— Представляю, — сказала я. — Я там была.

Лорен рассмеялся — и смех его на мгновение треснул, как трескается лёд под слишком быстрым шагом. Он это заметил. Я это заметила. Мы оба сделали вид, что не заметили.

— Элиана, — сказал он, поболтав ногой над балконом, и голос у него стал тише. — Скажи мне одну вещь. Только честно. Ты во что играешь?

— А ты? — спросила я.

Он открыл рот, закрыл рот и посмотрел на меня с уважением человека, которому только что вернули его же монету.

— Я-то всю жизнь играю, — сказал он. — В этом доме иначе нельзя, ты сама знаешь. Но я хотя бы играю в то же, во что все. А ты со вчерашнего дня играешь в игру, правил которой я не знаю. Это страшно, если честно. Я с тобой знаком двадцать лет, и я тебя не узнаю.

— Может, это ты себя не узнаёшь, — сказала я. — Когда я стою с платком над чужим рукавом, а ты стоишь рядом и молчишь.

Он дёрнулся, будто я сказала это вслух, хотя я сказала это вслух только наполовину. И вот тут он проговорился.

— Когда твой отец отправил тебе то письмо, — сказал он быстро, глядя в стакан, — я думал, ты... я думал, ты поступишь как всегда, и я заранее...

— Лорен, — перебила я его очень тихо. — Откуда ты знаешь про письмо?

Тишина. За балконом ворковали голуби, равнодушные, как всегда, к человеческим катастрофам. Лорен поднял глаза, и улыбки на нём не было вообще — впервые за всё наше знакомство я видела его лицо без этого прибора у тарелки, и лицо оказалось усталым, мальчишеским и очень виноватым.

— Двор говорит, — сказал он.

— Двор говорит про рукав, — сказала я. — Про письмо дома Вальдхорн двор не говорит, потому что письма дома Вальдхорн читают те, кому их показывают. Тебе показали, Лорен? Или рассказали?

Он молчал. Пальцы его перестали выстукивать ритм и просто вцепились в край корзины, как цепляются за борт человек, которого качает на волне. Я не стала давить. Я вообще мало что стала делать из того, что хотелось: хотелось встряхнуть его, хотелось спросить, кто именно и когда именно, хотелось понять, сколько ещё людей в этом дворце читают мои письма раньше меня. Но я — психолог, и я знаю: человека, который впервые за двадцать лет снял улыбку, нельзя сейчас пугать вопросами. Он или ответит всё, или закроется навсегда. Мне нужно было второе отложить, а первое — оставить на потом.

— Я не буду спрашивать сейчас, — сказала я. — Но запомни одно: я заметила. И ещё запомни, Лорен. Когда-нибудь я попрошу тебя о чём-то по-настоящему важном. Вот тогда — не молчи. Это всё, что я прошу.

Он кивнул. Не пообещал — кивнул, и я оценила разницу: обещания он раздавал легко, как улыбки, а кивок этот был тяжёлый, настоящий, из тех, что дают в долг самому себе.

Потом мы ели малину. Я взяла ягоду, и тело Элианы отозвалось раньше, чем я успела подумать: во рту всплыл вкус из чужого лета — семь лет, колючая изгородь за старым садом, ободранные локти и Лорен, который лезет через эту изгородь с перекошенным лицом и кричит «держи», и корзина, в которой ягоды только на дне, потому что половину он съел по дороге. Элиана помнила это так отчётливо, так тепло, что у меня на секунду защемило в груди, как будто это было моё. Может, уже и моё. Граница между нами двоими в такие минуты становилась тонкой, как плёнка на остывшем чае.

— Ты ведь любила малину, — сказал Лорен, и в голосе его было что-то очень осторожное. — А последние лет пять делала вид, что не любишь. Потому что мама сказала, что ягоды пачкают пальцы, а леди Вальдхорн не должны пачкать пальцы.

Я посмотрела на свои пальцы в малиновом соке.

— Пальцы отмоются, — сказала я.

Лорен посмотрел на меня так, будто я сказала что-то очень важное, и промолчал. А уходя, уже на пороге, обернулся:

— Знаешь, когда ты вчера стояла с этим платком... ты была похожа на себя семилетнюю. До того, как тебя научили бояться самой себя.

И ушёл, а я осталась сидеть с корзиной и думать о том, что двадцать лет знакомства — это, оказывается, не пустой звук, и что у Элианы Вальдхорн был в детстве человек, который просто был рядом. А потом этот человек научился молчать, как и все в этом доме, и молчание его, судя по лицу, до сих пор жгло ему руки.

Кто-то показал ему моё письмо. Кто-то в этом доме читает мою почту и делится прочитанным с сыном соседнего дома. Это было плохо. Но хуже было другое: я вдруг очень ясно поняла, что Лорен пришёл сегодня не только из вины. Он пришёл проверить, та ли я, за кого себя выдаю. И ушёл, не получив ответа.

Вечером принесли новости, которые перечеркнули все мои планы на ближайшую неделю.

Рейн вошёл, когда я стояла у окна и смотрела на далёкий огонь в башне академии, и сказал без предисловий, и это само по себе говорило о масштабе:

— Миледи. Из канцелярии регента прислан приказ. Стипендиатка Селена вызывается во дворец. Личным распоряжением лорда Ориса. Прибыть к концу недели, для определения к придворной службе.

Я медленно отвернулась от окна.

В книге этого не было. Я знала «Падшую наследницу» почти наизусть, я могла бы перечислить по именам всех статистов осенних сцен, — и я точно знала: после приёма в оригинале была неделя тишины, потом охота, потом первое большое падение Элианы. Никакого вызова Селены во дворец. Никакой придворной службы. Орис, который в книге до самого финала сидел в тени и дёргал нити, которых никто не видел, — сейчас, на моих глазах, выходил из тени и начинал вязать новые узлы. Из моего узла. Из того самого платка.

Я сломала сцену — и история начала импровизировать. Книгу я знаю наизусть, — подумала я, слушая, как внизу, в саду, шуршит по гравию вечерний ветер. Импровизацию — нет.

— Рейн, — сказала я. — Узнай всё, что сможешь, про этот приказ. Кто принёс, кому читали, кто первый о нём узнал. И ещё. Если девушка с даром света переступит порог этого дома — я хочу знать об этом раньше, чем она его переступит.

— Да, миледи, — сказал он и уже в дверях остановился. — Миледи. Она ведь придёт сюда не как гостья.

— Я знаю, — сказала я. — Она придёт сюда как приманка. Вопрос только в том, на кого он со мной охотится: на неё — или на меня.

За окном в башне академии свет сегодня не горел. Селена собирала вещи.

Глава 6

Глава 6

Трещины

Утро в моих покоях начиналось с тихого, выверенного шороха шёлка.

Три горничные вошли одновременно, скользя по паркету так бесшумно, словно у них не было веса, и склонились в глубоком реверансе, опустив глаза в пол. В доме Вальдхорн не прощали ошибок, и слуги во дворце знали это лучше, чем кто-либо.

— Доброе утро, миледи, — произнесла старшая. — К завтраку подан белый виноград из южных провинций и пирог с миндалём. Повар лично следил за огнём, чтобы корочка была такой, как вы изволите.

Я кивнула, позволяя им расчёсывать мои волосы. В прошлой жизни уважение нужно было заслужить. Здесь его выдавали авансом, вместе с гербом на дверях: мой отец держал в руках половину торговых путей и три приграничные армии, и пока этот дом стоял, двор стелился перед его дочерью красным бархатом.

Когда горничные вышли, я подошла к полке и сняла самый толстый том — «Хроники дома Вальдхорн». Скучнее книги в этом доме не было, и именно поэтому она подходила идеально: никто и никогда не откроет семейную хронику из любопытства. Внутри том был вырезан, и в вырезе лежала тетрадь в простом кожаном переплёте.

Тетрадь появилась в моей жизни на третью ночь в этом теле — в тот вечер, когда я впервые заметила, что собственная тень отстаёт от меня на полсекунды, и поняла простую вещь: мысли, оставленные в голове, лгут. В голове страх скругляет углы, память дорисовывает, и вчерашнее наблюдение к утру выглядит как прихоть. На бумаге виден узор. В прошлой жизни я вела записи по клиентам — не для отчёта, а чтобы не врать себе. Здесь делом была моя собственная жизнь, и ставка была выше любой клиентской.

Я пробежала глазами последние строки, спрятала тетрадь обратно в том, поставила хронику на полку корешком к корешку и вышла.

В коридоре фрейлина присела передо мной на секунду дольше, чем положено, и я поймала её взгляд: страх, а не уважение. Страх всегда длится дольше уважения.

— Светлого дня, леди Вальдхорн, — сказала фрейлина и исчезла за поворотом быстрее, чем исчезают от неприятного разговора.

Рейн возник за левым плечом, как возникает тень в полдень: беззвучно и на своём месте.

— Сегодня на совете будут обсуждать дом Вальдхорн, — сказал он тихо. — Не вас. Ваши земли.

Я остановилась. В оригинале совет не вспоминал о моём доме до самого суда.

— Откуда ты знаешь?

— Слуги слышат, миледи. Слуги всегда слышат, когда разговор не для них.

Он говорил спокойно, и это было странно: слишком спокойно для слуги, который произнёс имя моего дома раньше, чем его объявили. Тетради при мне не было, и я просто запомнила фразу дословно, как запоминают номер долга: «знает повестку совета раньше, чем её объявят».

Записка от Эйлиаса Вейна ждала меня на столике у двери ещё с утра: почерк холодный и точный, как разрез. «Оранжерея. Полдень. Возьмите перчатки — лимонные деревья колются не хуже придворных». До полудня оставалось время, и я пошла пешком, длинным путём, чтобы выдохнуть и разложить утреннее по полочкам.

В полдень Эйлиас уже стоял у кадок, и между его пальцами ходил тонкий белый свет. Услышав мои шаги, он обернулся и склонил голову ровно настолько, насколько этикет требовал от придворного мага перед дочерью герцога, — ни на волос больше.

— Леди Вальдхорн. Вы точны. Это редкость при дворе, где принято опаздывать ровно настолько, чтобы это сошло за манеру.

— Меня пригласили, маг Вейн. Я не знала, что приглашение от вас.

— Теперь знаете, — сказал он. — Ваша тень просыпается. Если её не учить, она научит вас сама, а тень дома Вальдхорн всегда была требовательной. Я могу учить.

— Почему вы?

— Потому что я придворный маг, и неустойчивая тень великого дома — это моя служба, — ответил он ровно. — А ещё потому, что на этой неделе канцелярия регента запрашивала старые прецеденты по теневой магии. Такие бумаги не поднимают просто так.

Он не сказал, что будет дальше. Он не назвал сроков. Он просто поставил передо мной факт, как ставят на стол чашку, и отошёл.

— Зовите тень. Немного. Палец, не руку. Тень, как кошка, входит по частям.

Я позвала. Тень у моих ног шевельнулась и вытянулась тонкой нитью.

— Запястье держите, — сказал Эйлиас, не подходя. — Тень входит через запястье. Расслабленное запястье — рваная память. По пальцу, а не ладонью: тень не любит жадных.

Я сжала запястье, и нить стала ровнее. Он подошёл проверить — встал так близко, что я почувствовала холод, который от него исходил, как от открытого зимой окна, а под этим холодом — ещё что-то, сдержанное внимание, от которого по коже моей руки пошли мелкие мурашки.

— Достаточно, — сказал он тихо, и в голосе впервые прозвучало что-то похожее на одобрение.

Он посмотрел на меня — глаза у него были цвета зимнего света за стеклом, и я поймала себя на том, что думаю не о тени, а о глазах. Я разозлилась на себя: я пришла сюда учиться выживать, а не разглядывать придворного мага.

— Приходите на рассвете, если решите, — сказал он, отводя взгляд первым. — Тень не любит ждать. Я, впрочем, тоже.

От оранжереи до восточной галереи было три пролёта лестниц, и я пошла пешком. В галерее было прохладно и пусто, и только у окна стоял Кассиан.

Я хотела пройти мимо: в оригинале принц разговаривал со мной дважды в год, холодно и сквозь зубы. Но он повернулся раньше, чем я успела сделать вид, что его не заметила.

— Леди Вальдхорн, — сказал он и шагнул навстречу. Когда я начала реверанс, он легко коснулся моего локтя, не давая склониться слишком низко. Пальцы его легли через шёлк на секунду, и этой секунды хватило, чтобы пульс у меня в горле прыгнул, как вспугнутая птица. Я сказала себе, что это страх. Это было не страхом, и это было хуже всего.

— Не нужно, — сказал он тихо. — Вы шли сегодня через южную лестницу. Там красиво падает свет, но из старых рам сквозит. Я прикажу стекольщикам заменить витражи к вечеру.

Я медленно выпрямилась. Откуда наследный принц знает, по какой лестнице я спускалась в семь утра?

— Вы слишком добры, Ваше Высочество. Но это лишь старые рамы.

— Ничто не должно вас тревожить, — сказал Кассиан. Он смотрел на меня так, будто вокруг не было галереи и шепчущихся за колоннами фрейлин. — Вчера на приёме лорд Эсталь позволил себе смотреть на вас без должного почтения. Утром его перевели в северный гарнизон. Пусть учится манерам на ветру.

Я замерла. Лорд Эсталь был из ближайших советников короля. Убрать его из-за косого взгляда на дочь герцога — это был не каприз. Это было заявление.

— Я не просила вас об этом, Ваше Высочество.

— Я знаю, — сказал он. — Вы никогда не просите. Поэтому мне приходится догадываться самому.

Он помолчал, и в лице его проступило что-то пугающе искреннее, почти растерянное.

— Я не знаю, леди Вальдхорн, — сказал он тихо, как говорят с собой. — Я не знаю, почему так. Но когда на вас смотрят косо, у меня чешется рука.

Он отступил на шаг и склонил голову, отпуская меня. Я шла дальше, а его взгляд держал мою спину ещё полпролёта лестницы. В оригинале этот человек читал мне приговор равнодушно, как читают список покупок. Теперь он расчищал вокруг меня пространство, как садовник расчищает сад. Скрипт треснул, и трещина шла не от меня.

Лестница вывела меня во внутренний двор, и я хотела свернуть к себе, но двор держал. У столба для мечей стоял Дариан Блэквуд, и несколько придворных дам держались поодаль, не смея подойти и не в силах отвести глаз. Он был красив той красотой, от которой не теплеет, — как красив бывает клинок на солнце. Рядом с ним было страшно стоять, и дамы шептались так, как шепчутся у алтаря.

— Говорят, он отказал дочери графа Остэра, и та не выходила из покоев неделю, — донеслось до меня.

— Говорят, на последнем турнире он сломал три копья и ни разу не улыбнулся, — отвечала вторая. — Я бы отдала год, чтобы он посмотрел на меня так, как смотрит на меч.

В оригинале он появлялся один раз, в самом конце: на суде, с обнажённым клинком за моей спиной. Королевский клинок. Я дала себе слово не подходить — и всё равно пошла через двор, потому что психолог во мне знал: то, чего боишься, надо рассматривать вблизи, пока оно не начало рассматривать тебя.

Увидев меня, Дариан опустил тренировочный меч и ударил кулаком в нагрудник; звон разнёсся по двору, и дамы ахнули: к нему никто не подходил без свиты.

— Леди Вальдхорн, — сказал он. Голос у него был хриплый, без придворной сладости.

— Рыцарь, — ответила я и остановилась в двух шагах. Ближе было нельзя: от него веяло, как от наточенной стали. — Вы тренируетесь один.

— Меч не требует компании.

— Говорят, вы отказали дочери графа Остэра, — сказала я тихо.

— Граф предложил золото, — сказал Дариан, не моргнув. — Я не продаю клинок и не продаю слово.

— А кому вы их отдадите?

Он молчал несколько секунд, и ветер шевельнул его тёмные волосы. Потом он посмотрел на меня — и взгляд его задержался на один удар сердца дольше, чем позволял этикет. В этом лишнем ударе не было холода. Было что-то похожее на узнавание, будто он весь день ждал, что я подойду. У меня перехватило дыхание, и я сказала себе: это ветер, это двор, это ничего. Это было не ничего.

— Тому, кто не прячется за чужими спинами, миледи, — сказал он наконец. — Не стойте так близко к тренировочному кругу. Щепки летят далеко.

Он отвернулся и поднял меч. Я пошла дальше под взглядами дам — взглядами, в которых зависть смешалась с ужасом: леди Вальдхорн разговаривала с рыцарем, к которому никто не подходит, и рыцарь ответил ей.

После полудня я вспомнила про предлог, который держала про запас: канцелярия регента требовала подтвердить опись земель, и рутина была хорошим плащом — рутина не пугает, рутина усыпляет.

Главный клерк выбежал мне навстречу, склонившись едва ли не до пола.

— Леди Вальдхорн! Какая честь! Реестр будет готов через минуту!

— Мне не нужен реестр, мастер Клевер, — сказала я, садясь в кресло и небрежно снимая перчатку. — Мне нужна папка с новыми запросами по моим землям. Та, что пришла из канцелярии регента на этой неделе.

Улыбка клерка стала стеклянной.

— Миледи, простите великодушно, но это закрытые архивы лорда Ориса. Печать двойного ворона. Меня лишат головы, если я нарушу протокол.

— А если не покажете, мой отец узнает, что его дочери отказали в королевской канцелярии, — сказала я мягко, почти ласково. — Как вы думаете, кто из вас двоих лишится головы быстрее?

Страх перед Вальдхорнами перевесил страх перед вороном. Дрожащими руками клерк достал из нижнего ящика тонкую папку без имени, перевязанную чёрной лентой; сургуч был пробит дважды.

Внутри был один лист. Список имён. Первым стоял мой отец. Второй — я сама. А напротив моего имени — пометка: «Объект наблюдения. Тень нестабильна. Ждать инициации».

Я закрыла папку и вернула её клерку, и лицо у меня осталось светское, хотя внутри всё похолодело. Они не просто готовили суд. Они ждали, пока моя тень проснётся, чтобы использовать это как предлог.

У самых дверей я столкнулась с Орисом. Он не подошёл; он просто стоял у порога, седой на висках, и смотрел на меня так, как смотрят на вещь, уже внесённую в опись.

— Леди Вальдхорн, — сказал он голосом терпеливых букв. — Как здраво, что вы печётесь о землях. Дом, который печётся о землях, живёт долго.

— Мой отец учил меня: дом, который не следит за стенами, быстро их теряет, лорд Орис, — сказала я и присела ровно настолько, насколько положено.

Он кивнул и пропустил меня вперёд. Я вышла, не оборачиваясь, и только во дворе позволила себе выдохнуть. Он не угрожал. Он каталогизировал, и это было страшнее любой угрозы.

* * *

Вечером Рейн возник у моих дверей, чтобы помочь мне с плащом, и вместе с плащом подал небольшой флакон тёмного стекла, без подписи.

— После первого урока запястье будет гореть, миледи, — сказал он тихо. — Вотрите это на ночь. К утру кожа успокоится.

Я остановилась, держа флакон в руках.

— Я не говорила, что у меня горит запястье, Рейн.

— После первого урока горит у всех, у кого просыпается тень, — сказал он, и лицо его оставалось абсолютно спокойным. — У тех, кого я знал.

«У тех, кого я знал». Фраза была тихая, но в ней приоткрылась дверь, за которой у слуги оказывалась своя, длинная жизнь. Я не стала заглядывать за неё. Не сегодня.

Он подал мне перчатки, и его пальцы на долю секунды задержались на моей ладони. Пальцы у него были тёплые — неожиданно тёплые для человека, который всегда стоит в тени, — и кожа моя запомнила это тепло дольше, чем мне хотелось бы. Это было нарушение этикета: слуга не имел права касаться госпожи дольше, чем требовалось для передачи вещи. Но в касании не было дерзости — только странная, тихая уверенность. Затем он отступил на шаг, за левое плечо.

Когда дверь за ним закрылась, я подошла к полке, вырезала хронику из ряда и раскрыла тетрадь. Перо шло медленно: «Рейн знает то, что я не говорила. У него были другие, у кого просыпалась тень. Он касается меня так, словно имеет на это право. Но он не враг. Враги так не смотрят».

Я спрятала тетрадь, поставила том на место и посмотрела в окно. Во дворе горели факелы, а в окнах канцелярии всё ещё теплился свет: писцы регента сидели над бумагами допоздна. Бумаги дышали. Осталось понять, чьим именем они задышат.

* * *

Ночью я села у окна и позвала тень по пальцу, как учили.

Нить вытянулась ровная, послушная, и в ней на миг проступило воспоминание — не здешнее: офис, клиент в кресле, город за окном. Я посмотрела на город и вдруг поняла, что не помню, какого цвета были в том офисе шторы. Ещё утром помнила. Теперь — нет.

Я отпустила тень, и вместе с нитью ушёл цвет штор. Так вот какова цена: тень берёт память по кусочку. Эйлиас сказал — по пальцу, а не ладонью, тень не любит жадных. Я не буду жадной. Но теперь я знала, что каждое пробуждение тени — это монета, брошенная в колодец, и колодец этот — я сама.

Я встала, чтобы задёрнуть занавеску, и замерла.

На мраморном подоконнике, посреди запертых покоев, лежала веточка малины. Свежая, с холодными ещё ягодами, будто её сорвали час назад.

Лорен писал, что вернётся к урожаю. До урожая было два месяца.

Я взяла веточку и посмотрела в тёмный двор. Факелы горели ровно, и только на ступенях старой часовни мелькнула и растаяла тень — слишком длинная для кошки, слишком лёгкая для человека.

Скрипт треснул в пяти местах, и шестое только что положило мне на подоконник малину.

Глава 7

Глава 7

Приманка

«Свет не судит тень. Свет просто делает её видимой».

На рассвете в оранжерее было холоднее, чем вчера, и дыхание висело в воздухе белым, как в прачечной. Эйлиас уже стоял у кадок, и между его пальцами ходил тонкий белый свет — он грел им руки, как греют их о кружку, и я впервые подумала, что даже придворному магу бывает холодно.

— Вы пришли, — сказал он, не оборачиваясь. — Тень не любит ждать. Я, впрочем, тоже.

— Я помню ваши слова, маг Вейн.

— Тогда помните и остальные. Палец, не руку. По пальцу, а не ладонью: тень не любит жадных.

Я позвала. Тень вытянулась нитью — ровнее, чем вчера, послушнее, — и вдруг дёрнулась, как дёргается повод, за который потянули с двух сторон. Меня повело в сторону, и я бы качнулась, но локоть мой оказался в холодной ладони: Эйлиас держал меня ровно настолько, насколько было нужно, и ни на волос больше.

— Тень идёт за равновесием, — сказал он тем самым ровным тоном, которым объясняют урок. — Равновесие сегодня — я. Не обольщайтесь, леди Вальдхорн: это техника.

— Я и не обольщаюсь, — сказала я, и это было почти правдой. Почти — потому что кожа на локте ещё минуту помнила холод, и я поймала себя на том, что жду, когда он отпустит. Не потому, что неприятно. Наоборот.