Девушка-кошка

— Капитан говорил, вы по стенам ходите. Но я не знаю, правда это или он просто так шутит, потому что у него странное чувство юмора.

— Он немного преувеличивает. Я не муха и не паук, чтобы лазать по стенам, но у меня есть свои способы передвигаться там, где другие не могут.

— Это хорошо, — серьёзно, без тени улыбки, ответил он, и в его голосе послышалось облегчение, будто он боялся, что я потребую испытать мои навыки на практике прямо сейчас. — Потому что наша крыша старая, и она не выдержит никаких цирковых трюков. Мы её только что ремонтировали, и начальство очень рассердится, если что-то случится.

Участок оказался стандартным зданием из серого, местами выщербленного кирпича, построенным ещё в середине прошлого века и с тех пор лишь подновлявшимся косметическими, поверхностными ремонтами, которые не могли скрыть ни его возраста, ни усталости, ни той особенной атмосферы безнадёжности, которая царит в большинстве полицейских участков по всему миру.

Внутри пахло дешёвым растворимым кофе, который варили где-то в подсобке и который уже успел выдохнуться и приобрести горьковато-кислый оттенок, старой бумагой, которая лежала в шкафах десятилетиями, и хлоркой, которой, судя по запаху, недавно мыли полы, пытаясь заглушить запах пота и табака. Люди в форме сновали туда-сюда с озабоченными лицами, бросая на меня быстрые, цепкие взгляды, — видимо, слухи о моём вчерашнем появлении разошлись по участку с быстротой лесного пожара, обрастая всё новыми и новыми фантастическими подробностями, каждая из которых была более невероятной, чем предыдущая.

Винс провёл меня через запутанный лабиринт коридоров, где светили тусклые люминесцентные лампы, мимо комнат для допросов, архивов и кабинетов, к неприметной двери без таблички, которая была выкрашена в тот же грязно-бежевый цвет, что и стены, так что её почти нельзя было заметить. Он постучал и, не дожидаясь ответа, распахнул дверь, пропуская меня вперёд, и я шагнула внутрь, готовая к любому развитию событий.

Кабинет Маркуса был под стать своему хозяину — тесный, сумрачный, с низким потолком, который, казалось, давил на плечи, и единственным маленьким окном, выходящим во внутренний двор, за которым виднелась глухая стена соседнего здания. Вся свободная площадь была заставлена старыми металлическими шкафами для документов, некоторые из которых были открыты и ломились от папок, а на каждом свободном сантиметре стола, подоконника и даже на полу громоздились горы бумаг, каких-то отчётов, распечаток и фотографий, свидетельствующих о том, что здесь работают много, безостановочно и без особой надежды на порядок.

Сам капитан сидел за массивным, заваленным бумагами столом и курил, стряхивая пепел в жестяную банку из-под растворимого кофе, уже до половины заполненную окурками, так что в воздухе висел густой, сизый дым, который смешивался с запахом старой кожи его кресла. При моём появлении он даже не подумал встать, лишь небрежно махнул рукой на стул напротив, приглашая садиться, и продолжал курить, разглядывая меня сквозь дымную завесу с тем же выражением холодного любопытства, что и вчера.

— Садись, — бросил он тоном, не терпящим возражений и не оставляющим пространства для манёвра, будто он уже решил за меня, что я останусь, и просто ждал, когда я осознаю это сама.

Я села, закинув ногу на ногу и демонстративно оглядев кабинет, отметив про себя отсутствие окон, выходящих на улицу, что говорило о том, что Маркус предпочитает уединение и не любит, когда кто-то может наблюдать за ним снаружи; старую, выцветшую карту города на стене, покрытую пятнами от кофе и пожелтевшую по краям; и фотографию женщины с мальчиком на самом краю стола, стоящую в простой деревянной рамке, которая выглядела старше всего остального в этом кабинете. Семья?

Или просто тщательно продуманный антураж, призванный усыпить бдительность посетителей и создать иллюзию, что у этого жёсткого человека есть сердце? Капитан был непростым человеком, себе на уме, но одно я поняла точно: он не привык к тому, что кто-то не подчиняется его приказам, и в его глазах я уже была либо союзником, которого нужно держать на коротком поводке, либо врагом, которого нужно обезвредить.

— Я вчера был груб, — начал он без предисловий, даже не поздоровавшись, и это было не извинение, а скорее констатация факта, которая не предполагала ни оправданий, ни дальнейших обсуждений. — Признаю. Но ты, — он ткнул в меня пальцем, толстым и жёстким, как у человека, привыкшего указывать направление, — влезла в операцию, которую мы готовили три недели, с ночными дежурствами, перехватами и внедрением. Из-за тебя мы потеряли не только скупщика, но и возможность прижать всю сеть, которая тянулась через полгорода. Такие вещи не прощаются, но я не собираюсь тратить время на пустые ссоры.

— Вы меня позвали, чтобы я извинилась? — поинтересовалась я с лёгкой усмешкой, стараясь не показывать, что его слова задели меня глубже, чем я хотела бы, потому что я действительно тогда не знала, что мешаю полицейской операции.

— Нет. — Он откинулся на спинку стула, и его лицо, изрезанное глубокими морщинами, стало ещё более жёстким, словно каменная маска, которая не выражает никаких эмоций. — Я позвал тебя, потому что в этом городе происходит нечто, что не вписывается ни в какие рапорты, ни в мои многолетние представления о том, как устроен мир. И мне нужен человек с твоими... навыками, — он сделал паузу, подбирая слово, и это была та самая пауза, которая говорила больше, чем все его угрозы вместе взятые.

В комнате повисла тишина, тяжёлая, густая, как кисель, в которой каждый звук казался слишком громким, даже моё собственное дыхание. Я ждала продолжения, чувствуя, как в груди нарастает напряжение, и старалась не выдать своего волнения, хотя каждый мускул внутри меня был натянут, как струна. Маркус выпустил длинную струйку дыма к потолку, посмотрел на меня так, будто решал, стоит ли говорить дальше, и, наконец, приняв какое-то внутреннее решение, протянул мне тонкую папку с надписью «Дело № 714А», написанной от руки красным маркером.

— Читай, — коротко сказал он, и в этом слове было столько веса, что я не стала спорить. — Три убийства за две недели. Жертвы — работники ночных заведений: бармен из клуба «Сатурн», охранник из казино «Золотой лев», крупье из подпольного покер-клуба на окраине. Все трое — мужчины, все в возрасте от тридцати до сорока пяти, все были здоровы, не имели хронических заболеваний, вели нормальный образ жизни. Вскрытие показывает полное обескровливание, до такой степени, что внутренние органы были бледны, как воск. Но ни на теле, ни рядом нет следов крови. Ни единой капли, ни пятна, ни отпечатка. Словно их высушили изнутри.

Я открыла папку. Фотографии, отчёты, схемы, показания свидетелей — всё было аккуратно подшито в хронологическом порядке. Лица жертв были искажены ужасом, но не порезами, не ранами, а чем-то глубинным, внутренним, что осталось в их глазах в последний момент перед смертью, — какое-то знание, которое они унесли с собой, но которое застыло на их чертах, как застывает вода в ледяной луже.

Вскрытие действительно фиксировало полное отсутствие крови в организме, но не просто отсутствие, а словно её вытянули через поры, через невидимые каналы, без каких-либо следов инструментов, игл или разрезов. Без ран, без повреждений, без малейшего намёка на насилие.

— И вы думаете, это магия? — спросила я, перелистывая страницы и стараясь не показывать, что у меня по спине пробегают мурашки, потому что я уже сталкивалась с подобным, но очень давно, в другой жизни, о которой старалась не вспоминать.

— Я ничего не думаю, — отрезал Маркус, и в его голосе послышалась сталь, которая, казалось, могла разрезать всё, что угодно, включая мои сомнения. — Я работаю с фактами. А факты таковы, что свидетели видели возле мест преступлений женщину в белом. Все три раза, и все описывают её одинаково до мельчайших деталей: бледная, как мел, волосы чёрные, длинные, до пояса, глаза... светятся, фосфоресцируют, как у кошки. — Он помолчал, затушил сигарету и, не глядя, бросил её в банку, где та звякнула о другие окурки. — Но камеры её не фиксируют. Словно её нет. Словно она существует только в головах свидетелей.

— Может, и нет. Может, это коллективная галлюцинация, вызванная массовым психозом или, скажем, некачественным алкоголем в тех заведениях.

— Не умничай, — сказал он, и это прозвучало почти дружелюбно, но в его глазах я прочитала предупреждение. — Мне поручено создать специальную группу по расследованию преступлений, связанных с аномальными явлениями, потому что город наводнён слухами, и люди боятся выходить на улицы после заката. Штатное расписание уже утверждено, кабинет оборудован, деньги выделены, но людей нет. Никто не хочет работать с тем, что не может объяснить, что не поддаётся логике, что заставляет их чувствовать себя беспомощными. Я подумал о тебе.

Я закрыла папку и отложила её на край стола, на самую чистую поверхность, которую смогла найти, потому что все остальные места были завалены бумагами. Внутри меня боролись противоречивые чувства, как два волка, которые грызлись за право голоса: с одной стороны — недоверие к этому человеку, который, как мне казалось, мог использовать меня в тёмных целях, с другой — жгучее любопытство, которое не давало мне покоя с самой первой фотографии в этой папке.

Женщина в белом. Обескровленные тела. Камеры, которые не видят. Всё это звучало как начало захватывающей, почти мистической истории, от которой у меня по коже бежали мурашки и сердце билось быстрее, чем обычно. Та самая загадка, ради которой я, возможно, и существовала, сама того не осознавая.

— Контракт? — уточнила я, стараясь сохранять спокойный, ровный тон, хотя внутри всё кипело, как вода в чайнике.

— Временный. Три месяца, с возможностью продления, если покажешь результат. Оплата сдельная, по итогам каждого расследования, но тебе не придётся торговаться — я предлагаю достойную сумму, которая покроет все твои расходы и даже больше. Никакой огласки — ты будешь числиться как внештатный консультант, и никто за пределами этого кабинета не узнает о твоей настоящей роли. Ты работаешь с моими людьми, но отчитываешься лично мне, и только мне, в закрытых отчётах, которые никто не будет проверять.

— А если мне что-то не понравится? Если я увижу что-то, что будет противоречить моим принципам или подвергать меня опасности сверх допустимого?

— Тогда разрываем контракт в тот же день, и ты исчезаешь из моей жизни навсегда, и я даже не буду пытаться тебя искать, потому что у меня нет времени на преследование недовольных сотрудников. Но я бы на твоём месте сначала посмотрел на команду, прежде чем принимать окончательное решение.

Маркус поднялся из-за стола, и я заметила, что он был выше, чем казался сидя, — широкоплечий, с тяжёлой походкой, которая выдавала в нём человека, привыкшего двигаться в тесных пространствах и принимать мгновенные решения. Он кивнул на дверь, и я встала, последовав за ним, чувствуя, как мои ботинки гулко ступают по старому линолеуму.

Мы прошли ещё одним коридором, где стены были оклеены казёнными объявлениями и графиками дежурств, до двери с табличкой «Отдел Аномалий» — свежей, явно только что прикрученной, с блестящими винтиками, которые ещё не успели покрыться пылью. Название звучало как название дешёвого сериала, который показывают поздно ночью по второстепенным каналам, но внутри, судя по всему, обитали люди, которые либо сошли с ума от скуки, либо просто не боялись сложных вопросов и были готовы заглядывать в бездну.

Первым, кого я увидела, был молодой человек лет двадцати семи, с растрёпанными каштановыми волосами, которые торчали в разные стороны, будто он не расчёсывался уже несколько дней, и очками в тонкой металлической оправе, сползшими на кончик носа.

Он сидел за компьютерным столом, окружённый тремя мониторами, которые освещали его бледное лицо голубоватым светом, и быстро печатал, не отрывая взгляда от экрана, периодически останавливаясь, чтобы что-то записать в толстую тетрадь, лежащую рядом с клавиатурой. Услышав наши шаги, он обернулся, поправил очки привычным жестом, от которого они съехали ещё ниже, и уставился на меня с выражением глубокого скепсиса, как у человека, который уже всё знает и не верит ничему из того, что ему говорят.

— Это она? — спросил он у Маркуса, полностью игнорируя меня, словно я была неодушевлённым предметом, который принесли показать ради любопытства. — Вы привели сюда цирковую акробатку? Ту самую, которая вчера, как говорят, перепрыгнула через забор выше человеческого роста? Потому что если да, то я хочу сразу заявить, что не собираюсь работать с людьми, которые считают себя сверхъестественными существами.

— Тео, — процедил капитан, и в его голосе послышалось предупреждение, которое не нуждалось в дополнительных словах. — Заткнись и познакомься, как полагается взрослому человеку.

Парень по имени Тео нехотя поднялся, отодвинув стул, который противно скрипнул по полу, и протянул мне руку с таким видом, будто делал одолжение. Рукопожатие у него было вялым, безжизненным, как у человека, который привык работать с цифрами, а не с живыми людьми, а взгляд — оценивающим, как у судьи на экзамене, который уже решил, что я не сдам.

— Тео Брукс. Аналитик. Отвечаю за факты, данные, видео, звук и всё, что можно измерить приборами, включая температуру воздуха, уровень шума и электромагнитные поля. И да, я не верю в магию, в духов, в призраков и в прочую чушь, которую люди выдумывают, чтобы оправдать свою неспособность найти рациональное объяснение. Сразу предупреждаю — я не буду тратить время на выслушивание сказок.

— Взаимно, — соврала я с лёгкостью, которая давалась мне годами тренировок, пожимая его ладонь и чувствуя, как его пальцы холодны и сухи. — Алиса. И я тоже ценю факты, особенно когда они подтверждены документами и не вызывают сомнений.

— Это я уже слышал, — он сел обратно, отвернувшись к мониторам, и начал что-то набирать, даже не глядя на меня. — Только имейте в виду: если вы попробуете убедить меня в существовании сверхъестественного, вам придётся предоставить доказательства, которые можно потрогать, измерить, взвесить и повторить в лабораторных условиях, потому что иначе это не доказательства, а просто ваши личные ощущения.

Я усмехнулась про себя. Этот скептик будет полезен, подумала я, потому что скептики не задают лишних вопросов о том, чего не видят, и не лезут в душу с расспросами о том, что для них не существует. Они ищут рациональное объяснение и успокаиваются, когда находят хоть что-то похожее, даже если это что-то — лишь удобная иллюзия. С Тео мне будет проще скрывать правду, потому что он сам будет создавать для меня защитный экран из своих теорий.

Но тут дверь открылась, и в комнату вошла она — Лия. Высокая, тонкая, почти прозрачная, с копной рыжевато-каштановых волос, которые рассыпались по плечам, и глазами странного, бледно-зелёного цвета, как мутное стекло, в котором отражается осенний лес.

Она двигалась бесшумно, словно её ноги не касались пола, и вся её фигура казалась хрупкой и неземной, но от неё исходило нечто, что заставило меня внутренне напрячься, замереть на мгновение и замедлить дыхание. Я видела таких людей раньше, в тех далёких местах, куда старалась не возвращаться даже в мыслях. Тех, кто действительно касался того, чего не стоит касаться, кто видел краем глаза то, что должно оставаться невидимым для нормального человека.

— Лия, — представилась она тихим, но удивительно чистым и звонким голосом, который, казалось, проникал прямо в сознание, минуя уши. — Медиум-практик. Работаю с эманациями, следами, эфирными отпечатками, которые оставляют люди и другие сущности, даже когда они не хотят оставлять следов.

— С эманациями? — переспросила я, стараясь звучать равнодушно и слегка насмешливо, чтобы скрыть своё беспокойство.

— Да. — Она окинула меня долгим, изучающим взглядом, который, казалось, проникал сквозь кожу и мышцы, прямо к тому, что я прятала глубоко внутри. — У вас, например, очень плотное поле, даже более плотное, чем у обычных людей, что говорит о сильной защите. И странное... — Она наклонила голову, будто прислушиваясь к чему-то, что было слышно только ей, и её глаза слегка прищурились. — Вы не оставляете следов. Вернее, вы оставляете их, но они исчезают быстрее, чем я успеваю их считать. Это необычно. Я таких людей раньше не встречала.

Я напряглась сильнее, чем следовало бы, и почувствовала, как мои ладони стали влажными, хотя комната была прохладной. Лия была опаснее, чем казалась на первый взгляд, гораздо опаснее. Она чувствовала то, что другие не замечали, и если она копнёт глубже, если решит, что я представляю для неё интерес, она может докопаться до того, о чём я предпочла бы молчать до самой смерти.

— У всех свои особенности, — ответила я уклончиво, стараясь улыбнуться, но чувствуя, что улыбка получается натянутой. — Не оставлять следов — полезный навык в моей профессии, если можно так выразиться.