Яленька и наследство времени

***

Эмма пришла в себя резко, словно её выдернули из глубокой воды. Воздух был прохладным и пах травой. Она сидела на земле, упираясь ладонями во влажную, ещё тёплую от дневного солнца почву. Сердце колотилось так, будто она долго и без остановки бежала.

— Что… что это было?.. — прошептала она, но собственный голос показался ей чужим.

Она медленно подняла голову и огляделась.

Перед ней раскинулась поляна. Просторная, неровная, с высокой травой по краям и редкими кустами, которые темнели на фоне уходящего дня. Где-то вдали тянулась линия деревьев, а над ней — спокойное, почти безмятежное небо. Взгляд привлекло стоящее чуть поодаль, у самого края речушки, старое раскидистое дерево. Оно протянуло над рекой свою самую крепкую ветвь, а на ней была привязана длинная веревка, на конце её болталась деревяшка-перекладина. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые медные и розовые оттенки.

Всё кажется слишком спокойно.

Эмма машинально обняла себя руками. В блузке стало зябко — тёплый день уходил, а лёгкий ветерок пробирался под ткань, заставляя кожу покрываться мурашками. Погода была обманчиво мягкой, но вечер быстро брал своё.

Она посмотрела вниз — на себе всё та же юбка, та же блузка. Значит, это не сон. Или слишком уж настоящий сон.

Рука сама потянулась к карману юбки.

Телефон.

Когда пальцы нащупали знакомый прямоугольник, Эмма почувствовала странное облегчение. Если телефон здесь — значит, она здесь по-настоящему. Она включила экран.

Связи не было.

Ни одной полоски.

— Ладно… — выдохнула она, стараясь не паниковать. — Спокойно. Сейчас разберёмся.

Она посмотрела на время.

21:47.

Эмма моргнула. Потом ещё раз. Экран не изменился.

— Что?.. — прошептала она.

Этого не могло быть. Совсем недавно… Сегодня утром… Будильник, кофе, зеркало, брошь…

Около восьми утра. Максимум — половина девятого.

Она огляделась снова, уже внимательнее. Поляна казалась… смутно знакомой. Не так, чтобы она могла вспомнить, когда и зачем здесь была, но внутри появилось странное ощущение — будто это место когда-то уже видело её. Или она видела его.

Факты не сходились.

Телефон — при ней.

Одежда — та же.

Время — почти десять вечера.

Связи — нет.

Эмма нажала кнопку вызова. Потом — экстренные службы. Экран безразлично показал: нет сети.

— Да не может быть… — пробормотала она, чувствуя, как внутри начинает подниматься тревога.

Она медленно встала. Ноги немного дрожали, но слушались. С поляны открывался вид на едва заметную тропинку — узкую, словно вытоптанную давным-давно. Ветер колыхал траву, и этот звук вдруг показался слишком громким в вечерней тишине.

— Где я?.. — спросила Эмма уже вслух.

Эмма вдруг резко спохватилась.

Её рука сама потянулась к верхней пуговице блузки — туда, где ещё утром она хотела приколоть брошь. Или… была уверена, что почти приколола.

Пальцы нащупали только ткань.

Пусто.

Сердце неприятно ёкнуло.

— Нет… — тихо сказала она и тут же начала лихорадочно ощупывать карманы юбки. Один. Второй. Она даже присела и провела ладонями по траве вокруг себя, словно брошь могла просто соскользнуть и упасть рядом. Ничего. Броши нигде не было.

Эмма выпрямилась, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна тревоги. Именно в этот момент её взгляд зацепился за солнечный отблеск среди травы.

Это оказалась бутылка. Стеклянная, прозрачная, с металлической крышкой.

Женщина подошла ближе, наклонилась и осторожно подняла её. Внутри бутылки переливались тёмно-красные капли. Эмма нахмурилась.

— Странно…

Она повернула крышку. Та поддалась легко, с тихим знакомым щелчком. Эмма поднесла бутылку к лицу и вдохнула. Запах из бутылки мгновенно вскружил голову детскими воспоминаниями. Запах бабушкиного вишнёвого компота.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание: тёплая летняя кухня, деревянный стол, накрытый клеенкой в цветочек. Бабушкины руки, осторожно разливающие ещё горячий компот по банкам и вот таким же стеклянным бутылкам. И это чувство — когда мир большой, но безопасный, потому что рядом взрослые.

Эмма резко выдохнула.

— Бабушка… — сорвалось с губ почти беззвучно.

Она медленно опустила бутылку и снова огляделась.

Поляна больше не казалась просто поляной.

Тропинка… слишком знакомая. Этот поворот. Этот спуск. Даже трава — будто не просто высокая, а та самая, в которой когда-то путались детские ноги.

А дерево… Эмма подняла взгляд.

Оно было огромным. Старым. С мощным стволом и раскидистой кроной, словно время здесь не просто прошло — оно здесь жило. Ветвь, нависающая над речкой, была толстой, крепкой, потемневшей от лет и дождей.

Речка… Она нахмурилась. В её памяти здесь был узкий, заросший ручей, почти спрятавшийся в камышах и траве. А сейчас вода текла свободнее, шире, отражая закатное небо.

— Это невозможно… — прошептала она, качая головой.

Воспоминания из детства накатывали одно за другим — смех, бег, игры, ручей, дерево… и очень странное чувство в груди тёплое, но такое тяжёлое. Эмма сжала бутылку пальцами.

— Нет-нет-нет. Это просто совпадение. Просто место… просто запах…

Она не договорила свои мысли в слух и ринулсь к тропинке ведущей на верх к выходу в с поляны в переулок. Её тело действовало быстрее, чем перегруженный мозг. Она была уверена, что тропинка ведет в переулок Дорожный.

Эмма бежала вверх — к переулку, к домам, к людям и к знакомому месту из своей детской жизни. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, но она не останавливалась, цепляясь взглядом за край последнего дома, за тёмный силуэт забора, за всё, что обещало выход.

Ещё немного — и она выберется.

Подъём заканчивался, земля под ногами становилась твёрже, и в этот самый момент мир словно оборвался. Белая вспышка ударила внезапно — плотная и ослепляющая, не как свет, а как пустота, мгновенно стирающая всё вокруг. Эмма вскрикнула, зажмурилась и инстинктивно выставила руки вперёд.

Когда она открыла глаза, первым ощущением была трава под ладонями — влажная, тёплая, слишком знакомая. Эмма резко выпрямилась и огляделась, и внутри что-то болезненно сжалось: перед ней снова была поляна — та же самая, с той же травой, той же линией деревьев и тем же огромным старым деревом у речки. Даже свет остался прежним — медным, закатным, будто время отказалось двигаться дальше.

Эмма промаргалась, словно надеясь, что это просто последствия вспышки, и тут же полезла в карман юбки. Экран телефона загорелся сразу, без задержки: 21:47.

Она уставилась на цифры, потом резко провела пальцем по экрану, будто могла заставить его передумать.

— Что за чертовщина?! — вырвалось у неё вслух, зло и резко, нарушая вечернюю тишину.

Она попробовала снова — на этот раз двигаясь быстрее, но осторожнее, будто боялась спугнуть саму реальность. Шаг за шагом, не отрывая взгляда от тропинки, с одной-единственной мыслью в голове: только бы не опять. Мысль даже не успела оформиться до конца, когда белая вспышка накрыла её снова. Спустя мгновение Эмма уже снова сидела на том же месте, вдыхая тот же травяной запах.

Третья попытка была отчаянной и почти злой. Она побежала через небольшой густой лесок на окраине поляны, не разбирая дороги и не оглядываясь, словно надеялась прорваться силой, обмануть это место, вырваться из него рывком. Ветер бил в лицо, тонкие деревца и трава цеплялись за ноги, сердце колотилось так, что в ушах шумело. И снова — вспышка, возвращение, поляна.

На этот раз Эмма осталась сидеть на траве, тяжело дыша, с дрожащими руками и гулом в голове. Она постаралась успокоиться и дышать размеренно. Мысленно представляя себе большой квадрат, она стала дышать, ведя счёт от угла к углу.

— И раз… (вдох) и два… (выдох) и три… (вдох) и четыре… (выдох).

— Ты не сходишь с ума, — сказала она вслух, медленно, словно убеждая саму себя. — Ты всё видишь. Ты всё помнишь. Значит… значит, это реально.

Она подняла голову и посмотрела на поляну уже иначе. Это не случайное место и даже не ловушка, это нечто удерживающее её здесь намеренною И это НЕЧТО явно не собиралось отпускать её просто так.

Эмма снова нашла и подняла бутылку из под компота. Она устроилась поудобнее прямо на траве, скрестив ноги по-турецки. Её юбка фасона полусолнце послушно разошлась вокруг колен — совсем как тогда, в детстве, когда можно было садиться где угодно и как угодно, не думая о правилах и взглядах со стороны.

Чтобы чем-то занять руки и не дать мыслям разлететься, Эмма начала подкидывать бутылку. Невысоко, осторожно, прокручивая её в воздухе и ловя то за донышко, то за горлышко. Стекло мягко стукалось о ладонь, и этот повторяющийся жест странным образом успокаивал, задавал ритм, возвращал ощущение контроля, пусть даже иллюзорного.

Она не пыталась больше бежать. Не проверяла тропинки. Не смотрела на телефон. Просто сидела и ждала.

Она и сама толком не знала зачем это делает. Но где-то глубоко внутри, на уровне, которому она привыкла доверять, интуиция настойчиво подсказывала: сейчас важно не действовать, а выждать. Словно поляна — или что бы это ни было — должна сделать следующий ход.

Эмма поймала бутылку за горлышко, крепко сжала пальцы и подняла взгляд на выход с поляны. Это ничего… всё пройдёт.

Она и сама толком не знала зачем это делает. Но где-то глубоко внутри, на уровне, которому она привыкла доверять, интуиция настойчиво подсказывала: сейчас важно не действовать, а выждать. Словно поляна — или что бы это ни было — должна сделать следующий ход.

Эмма поймала бутылку за горлышко, крепко сжала пальцы и подняла взгляд на выход с поляны. Это ничего… всё пройдёт.

Глава 3. Судьбоносная встреча

Весна, 1965 год

г. Фрунзе

Город Фрунзе жил по весеннему времени, когда закат задерживался почти до половины десятого вечера, и небо ещё долго хранило свет, не желая сразу темнеть. Сумерки подкрадывались медленно, мягко, и лишь ближе к ночи улицы Фрунзе постепенно погружались в спокойную, привычную тишину.

Яленька уже лежала в кровати под одеялом, повернувшись лицом к стене. На соседней кровати спала бабушка Паша, и её дыхание было ровным и глубоким, с той самой ночной хрипотцой, которая появлялась только во сне. В комнате стояли тепло и темнота от задернутых штор. Тишина в комнате была такой плотной, что сквозь неё отчётливо пробивалось тиканье часов в коридоре.

В их семье ложились рано, около десяти вечера. Так было заведено: утро начиналось рано, день требовал сил, и ночь предназначалась для сна, а не для разговоров или игр.

Яленька уже почти задремала, когда мысль пришла внезапно и резко, будто кто-то дёрнул её за край одеяла. Она открыла глаза и замерла, уставившись в темноту. Бутылка!

Воспоминание накрыло её с неприятной ясностью. Она вспомнила, как оставила бутылку на поляне, поставив её в траву и не оглянувшись, когда уходила. Тогда это показалось пустяком, чем-то, о чём можно подумать потом. Сейчас это уже не казалось мелочью.

Утром обязательно будет разговор, причём начнётся он ещё до завтрака. Мама скажет, что Яленька невнимательная, бабушка покачает головой и добавит, что за ней нужен постоянный присмотр. Все эти слова она знала заранее, и от этого внутри становилось только тревожнее.

Она осторожно повернула голову и прислушалась. Дыхание бабушки Паши оставалось ровным, не сбивалось и не менялось, а это значило, что та спит крепко. Яленька подождала ещё немного, мысленно считая секунды, и только убедившись окончательно, медленно села на кровати.

Пол оказался холодным. Она тихо надела тапки, стараясь не шоркать, и на цыпочках вышла из комнаты, прикрыв дверь так, чтобы та не издала ни звука. Внутри жило странное ощущение, в котором тревога смешивалась с решимостью, словно она собиралась сделать что-то запретное, но необходимое.

В коридоре она неожиданно наткнулась на мягкий белый комок и едва не споткнулась. Это была Тошка.

Любимая болонка сидела прямо посреди прохода и внимательно смотрела на Яленьку тёмными блестящими глазами. Хвост уже начал было подрагивать, выдавая готовность радостно откликнуться.

Яленька быстро присела и осторожно обхватила собачью мордочку ладонями, наклоняясь к ней почти вплотную.

— Тш-ш-ш… — прошипела Яленька, приседая и быстро обхватывая собачью мордочку ладонями. — Тошенька, тихо. Нельзя! Ну, пожалуйста.

В ответ собачка фыркнула, лизнула её пальцы и замерла, словно соглашаясь с правилами этой ночной вылазки.

Ещё секунду Яленька смотрела ей в глаза, одновременно строго и просяще, после чего поднялась и пошла к выходу.

Она была уверена, что оставила Тошку в доме, но, едва выйдя во двор и сделав несколько шагов по знакомой тропинке, услышала позади себя тихое цоканье когтей. Яленька обернулась и увидела, что болонка идёт следом, аккуратно и почти бесшумно, будто всё это было заранее решено.

— Ну ладно… — шепнула Яленька, вздохнув. — Только тихо.

Так они и направились к поляне вдвоём.

Чтобы не рисковать и не выдать себя скрипом калитки, Яленька свернула в сторону забора, туда, где под разросшимся кустом колючего шиповника пряталась её маленькая тайна. Внизу, почти у самой земли, между рейками была щель — неприметная, если не знать, куда смотреть. Когда-то там прогнил гвоздь, дерево рассохлось, и рейка легко отходила, если потянуть в нужном месте. Яленька обнаружила это случайно ещё прошлым летом и с тех пор считала лазейку своей личной дверью в переулок, о которой не знал никто, кроме неё.

Она присела, осторожно отодвинула рейку и, затаив дыхание, протиснулась наружу. Шиповник задел подол ночнушки, тихо шелестя, но не зацепил. Тоша без колебаний последовала за ней, юркнув в щель с неожиданной ловкостью и тут же прижавшись к ноге хозяйки, словно проверяя, всё ли идёт правильно. Забор и двор остались позади, а впереди открылся переулок, знакомый до каждого камешка.