Путь Лауры. Никогда не поздно повернуться к себе лицом

Кто-то подписался.

Кто-то ушёл.

Цифры двигались своей жизнью.

Раньше я могла долго думать о каждом минусе.

Что не так?

Почему ушли?

Что я сделала неправильно?

В тот вечер я смотрела на экран немного иначе.

Не потому, что цифры вдруг перестали иметь значение.

Имеют.

Конечно, имеют.

Если ты создаёшь проект, важно понимать, растёт он или нет.

Доходит ли твой текст до людей.

Смотрят ли видео.

Возвращаются ли.

Но цифра не могла ответить на главный вопрос.

Куда я еду?

Я закрыла статистику.

Открыла чистую страницу.

И написала:

«Я хочу построить жизнь, в которой мне не нужно выбирать между безопасностью и собой».

Перечитала.

Слишком громко?

Возможно.

Слишком красиво?

Не знаю.

Но в этих словах было что-то настоящее.

Я не хотела разрушать одну жизнь ради другой.

Не хотела никому ничего доказывать.

Не хотела превращать мечту в очередной экзамен.

Мне хотелось другого.

Создавать.

Писать.

Учиться.

Пробовать.

Получать за свой труд деньги и не стыдиться этого.

Оставаться рядом с теми, кого люблю.

Радоваться их счастью.

И не забывать, что мои собственные желания тоже имеют право существовать.

Рядом.

Именно рядом.

Не вместо.

— Ну что? — спросил внутренний голос. — Теперь знаешь адрес?

Я посмотрела на написанную фразу.

— Нет.

— Нет?

— Пока нет.

И впервые этот ответ меня не испугал.

Потому что я уже понимала разницу.

Не знать точный адрес — не значит ехать в никуда.

Иногда достаточно знать направление.

Я ещё не могла сказать, чем станет Лаура.

Не знала, будет ли у неё тысяча подписчиков.

Десять тысяч.

Сто тысяч.

Не знала, принесёт ли этот путь доход.

Не знала, появятся ли книги, продукты, проекты.

Не знала, сколько времени понадобится.

Но я уже знала, чего не хочу потерять по дороге.

Себя.

Доверие людей.

Радость от творчества.

И тех, кого люблю.

Я посмотрела на экран.

На Лауру.

На ту, которую когда-то придумала.

И вдруг подумала:

— Может быть, адрес появляется не в начале пути?

Может быть, иногда его находят в дороге?

Я закрыла телефон.

На сегодня вопросов было достаточно.

А завтра нужно было снова идти.

3

Дом, который пришлось потерять

Иногда мне кажется, что слово «дом» я всю жизнь понимала слишком буквально.

Стены.

Окна.

Крыша.

Ключ в кармане.

Место, куда возвращаешься вечером и знаешь: здесь всё твоё.

Наверное, поэтому я так долго не могла спокойно вспоминать один дом в маленькой немецкой деревне.

Мы приехали в Германию в 1997 году всей семьёй. Хотя много родственников уже переехали сюда раньше. Мы готовили документы, ждали вызова, собирались вместе.

В один день приехал двадцать один человек.

Двадцать один.

Сейчас я пишу эту цифру и сама представляю, как это выглядело со стороны: чемоданы, сумки, взрослые, дети, усталость, растерянность, надежда.

Огромная семья, которая вдруг оказалась в другой стране.

Но за нашим переездом стояло не только желание начать новую жизнь.

Болел наш старший сын.

Я долго думала, имею ли право писать об этом. Это ведь не только моя история. Это и его жизнь.

Я спросила у него разрешения.

Он разрешил.

И всё равно я не хочу рассказывать лишнего.

Скажу только то, без чего невозможно понять, почему тогда для нас время имело совсем другую цену.

В России сыну дали инвалидность с детства. Он был очень маленьким, плохо ел, врачи обследовали его, искали причину. В шесть лет развитие костей на снимках соответствовало примерно трёхлетнему ребёнку.

Причину найти не могли.

А нам говорили страшные вещи.

Такие слова родители не забывают.

Мои родственники уже жили в Германии. Они убеждали нас: нужно ехать, нужно обследовать ребёнка здесь, нельзя терять время.

Вообще-то мы и так собирались в Германию. Документы были в процессе. Мы ждали.

Но ждать спокойно уже не могли.

Нам очень помогла моя тётя Лида, мамина сестра. Она делала, как мне кажется, возможное и невозможное, чтобы наш вызов пришёл быстрее.

Люди ждали долго.

У нас получилось быстро.

И в 1997 году мы приехали.

Я до конца своих дней не перестану благодарить Германию за то, что произошло потом.

Сына обследовали долго. В конце концов нашли проблему, сделали операцию.

Ему помогли.

Наш ребёнок остался жив.

Сегодня он взрослый мужчина. У него жена. Две дочери.

А я иногда смотрю на них и думаю о том, что когда-то мы просто очень боялись не успеть.

Наверное, именно поэтому я никогда не смогу сказать о Германии плохо.

Мне здесь бывало тяжело.

Очень тяжело.

Я потеряла профессию, которую любила. Потеряла привычную жизнь. Язык вокруг был другим. Правила — другими. Я сама словно стала другой, хотя внутри ещё долго оставалась той Леной, которая легко писала статьи, сдавала материалы в редакцию и держала в руках свежую газету со своим именем.

Но Германия спасла нашего сына.

И если бы мне снова пришлось делать тот выбор, я поступила бы точно так же.

Без раздумий.

Потом у нас появился дом.

Не сразу.

Мы старались укорениться в новой стране, научиться жить здесь, понять её. Взяли дом в кредит в маленькой деревне.

Я помню это чувство.

Свой дом.

После переезда, после неизвестности, после ощущения, что вся жизнь снова собирается по кусочкам, слово «свой» звучало особенно.

Наверное, человек, который хоть раз начинал всё заново в другой стране, поймёт меня.

Ты можешь улыбаться.

Работать.

Учить язык.

Разбираться в бумагах.

Привыкать к магазинам, врачам, дорогам.

Но где-то внутри всё равно ищешь точку, в которой можно наконец сказать:

— Вот. Теперь мы дома.

Мне казалось, мы её нашли.

Жизнь, конечно, не спрашивает, что тебе кажется.

Позже у нас появился магазин.

Потом начались трудности.

Кризис.

Убытки.

Я не хочу превращать эту главу в бухгалтерский отчёт и перечислять цифры. В памяти остались не таблицы.

Осталось другое.

Ощущение, что ты всё время что-то спасаешь.

Магазин.

Платежи.

Дом.

Семью.

Завтрашний день.

Мы переехали в город, а дом пришлось сдавать.

И вот здесь началась история, о которой мне до сих пор трудно писать спокойно.

С оплатой возникали серьёзные проблемы.

Кредит при этом никуда не исчезал.

Банк не интересовало, легко ли нам.

Не интересовало, спим ли мы ночью.

Не интересовало, сколько сил осталось.

Платёж должен быть внесён.

Наверное, именно тогда я впервые почувствовала, что дом может быть не только защитой.

Он может стать страхом.

Ты любишь его — и боишься письма.

Помнишь, как выбирала что-то для него, — и считаешь, хватит ли денег.

Представляешь свет в окне — и думаешь о долгах.

В какой-то момент дом пришлось продать.

Я сейчас написала это одним предложением.

«Дом пришлось продать».

Всего три слова.

А за ними — целая жизнь.

Потом было банкротство.

Годы долгов.

Годы, когда нужно было просто выдержать.

Я работала физически тяжело. Так, как раньше и представить себе не могла.

Когда-то в России я приходила в редакцию и знала, что умею писать.

Я писала легко.

Много.

Я любила свою работу.

Она меня полностью устраивала.

И морально.

И материально.

Я чувствовала свою востребованность. У меня была хорошая зарплата и высокие гонорары.

Я гордилась этим.

Не только деньгами.

Тем, что мои слова нужны.

Тем, что утром я могла увидеть в газете статью, которую вчера ещё писала.

А теперь была другая жизнь.

И я не хочу сказать, что физический труд хуже.

Нет.

Труд есть труд.

Но мне было больно от другого: я знала, что во мне есть профессия, которую я люблю, а вернуться к ней не могу.

Как будто одна часть меня осталась где-то далеко.

В редакции.

Между столом, печатной машинкой, листами бумаги и запахом типографской краски.

Но писать я всё равно не перестала.

Я писала тексты песен.

Наверное, они и не дали мне окончательно потерять ту часть себя, которая так хотела творить.

Иногда человек держится не за что-то большое.

Не за план на пять лет.

Не за заветную цель.

За одну строчку.

За рифму, которая пришла ночью.

За слова, которые вдруг попросились на бумагу.

Я называла свои песни детьми.

И это не было красивым сравнением.

Я действительно так чувствовала.

Каждая рождалась во мне.

Каждую я вынашивала.

Каждую отпускала в мир.

Деньги уходили.

Силы уходили.

Дом ушёл.

А слова оставались.

Во время нашего банкротства тяжело заболел папа.

У него был инфаркт, были и другие болезни. Я не хочу перечислять диагнозы.

Папа умер.

И вместе с ним из моей жизни ушёл человек, с которым у меня была какая-то необъяснимо близкая душевная связь.

Маму я потеряла ещё совсем молодой. Эта боль никогда не утихнет в моём сердце…

Мне было двадцать два.

Маме — сорок пять.

Она тяжело умирала от рака в 1992 году, когда не хватало лекарств, бинтов, самого необходимого для перевязок.

После неё осталась моя шестилетняя сестрёнка.

Я обещала маме, что никогда её не брошу.

Не бросила.

Моя сестра рядом со мной до сих пор. Мы все держимся вместе — брат и мои сёстры с семьями. Так с детства нас учили наши родители. Они всегда говорили: когда нас не будет, останетесь друг у друга вы. Держитесь всегда вместе. И мы вместе. Мы счастливы, что есть друг у друга.

Я пишу сейчас об этом и понимаю, как легко было бы превратить мою жизнь в длинный список потерь.

Мама.

Папа.

Дом.

Профессия.

Деньги.

Здоровье.

Но я не хочу.

Потому что это будет неправдой.

В моей жизни было и есть столько любви, что никакой список потерь не сможет её отменить.

У меня есть муж Алексей, с которым мы знаем друг друга со школы.

Два сына и их прекрасные жёны.

Пять внуков — две внучки и три внука.

Сёстры.

Брат.

Моя любимая двоюродная сестра, с которой мы выросли вместе и дружили с самого детства. Мы очень дружны и сейчас.

Родные.

Друзья.

И лучшая подруга, с которой мы неразлучны более тридцати лет, несмотря на то, что между нами стоят границы…

Моя семья — не фон моей жизни.

Она и есть её сердце.

Я счастлива, когда счастливы мои близкие.

Радуюсь их успехам.

Боюсь за них.

Молюсь за них.

И если бы могла развести их беды рукой, я бы сделала это не раздумывая.

Годы шли.

Долги не исчезают от того, что ты устал.

Они не становятся меньше от слёз.

Мы жили.

Работали.

Платили.