Право на Дым

— Эй.

Голос прозвучал сам. Она даже не поняла, что открыла клюв.

Путник остановился. Поднял голову — на лице отразилось удивление: он явно не ожидал, что фонарь над Рынком умеет говорить. Потом лёгкий испуг. Потом любопытство.

— Ты видел его? — спросила Жар-Птица. Слова были чужими, неудобными во рту. — Того духа. Из бани.

— Нет. Говорю же — прячется. А тебе зачем?

Она не ответила. Смотрела на путника, но видела не его — мохнатую фигуру в темноте. Косматого, огромного. Того, кому тоже страшно.

— Просто так, — сказала она. — Спасибо.

Путник пожал плечами и пошёл дальше, к прилавку Затворника. Жар-Птица осталась на балке.

Что-то треснуло. Не снаружи — внутри. Как будто она сидела в яйце много лет и вдруг услышала звук. Не громкий. Просто… другой. Там, снаружи, что-то было: не багровый полумрак, не чёрная вода, не скрежет ложки по дну пустой миски.

Она представила его — огромного, мохнатого, сидящего в темноте. Он тоже прячется. Он тоже боится. Он тоже один.

Он — в темноте. А я — в свете.

Мысль пришла и осталась. Жар-Птица не двигалась. Где-то с краю плескалась чёрная вода.

Ночью она спустилась с балки.

Днём Рынок притворялся уютным. Ночью, он оказался просто местом без неба. Холод камня под лапами был другим — не рыночным, а настоящим, живым, грубым.

Она прошла мимо прилавка Сороконожки. Баночки стояли ровными рядами, этикетки белели в полутьме: «Тёплый вечер», «Бабушкины сказки», «Печка. Берёзовые дрова». Жар-Птица провела крылом по этикеткам — и отдёрнула. Не её. Всё это было не её. Чьи-то чужие воспоминания, чужая жизнь, аккуратно разлитая по баночкам.

У прилавка Затворника она остановилась. Старик не спал — он вообще редко спал. Сидел, сгорбившись, и перебирал свои сокровища. В руках у него была маленькая глиняная свистулька — кривая, с одним крылом толще другого. Он гладил её пальцем, как гладят старую кошку.

— Не спится? — спросил он, не поднимая головы.

— Не сплю.

Затворник кивнул.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы уйти? — спросила Жар-Птица.

Он усмехнулся — сухо, коротко. Усмешка была похожа на треск старого дерева.

— Каждый день. — Он поднял на неё глаза — тусклые, выцветшие, как старая фотография. — Но мне некуда.

Ночь была старая. Так говорил сам Затворник — «ночь старая», — и в это выражение он вкладывал какое-то особое знание, какого не было у других. Может, потому что он сам был старым. Может, потому что старые вещи, которые он перебирал бессонными ночами, рассказывали ему то, чего не знали живые.

В этот час он часто сидел за прилавком и держал в руках глиняную свистульку. Пальцы его, сухие и узловатые, гладили неровный бок, и в этом движении было столько нежности, что Жар-Птица замерла, не решаясь подойти ближе.

— Садись.

Она села. Рядом с ним, на холодный камень прилавка. Раньше она никогда не садилась так близко к кому-то из рыночных. Она вообще ни к кому не садилась близко. Свет не должен быть близким. Свет должен быть над.

— Ты спрашивала про уход. — Затворник отложил свистульку и взял другую вещицу — берестяную шкатулку с выцветшим узором. — Я тебе тогда сказал: некуда. А ты не спросила — почему.

— Не спросила, — согласилась она.

— Потому что вежливая. Вежливые не спрашивают. — Он хмыкнул. — А зря. Иногда нужно спросить. Даже если боишься ответа.

Он открыл шкатулку. Внутри лежала горсть земли — сухой, серой, рассыпчатой. Пахло от неё не так, как пахнет земля на Рынке — искусственной прелью из баночек «Лес после дождя». Настоящей. Старой. Мёртвой.

— Это мой дом, — сказал Затворник. — Точнее — то, что от него осталось. Я не всегда тут сидел, за прилавком. У меня была изба. На краю леса. Хорошая изба. Тёплая. С печью, которая не дымила. С окнами, которые смотрели на закат.

Жар-Птица молчала. Она знала: если перебить сейчас — он замолчит. Может быть, навсегда.

— Я был Хранителем, — продолжал он. — Как и все мы. У каждого было что-то своё. У тебя — огонь. У Банника — пар. У меня — вещи. Старые вещи, которые помнили тех, кто ими владел. Ложки, из которых ели. Свистульки, в которые свистели. Шкатулки, в которые прятали письма. Я хранил их. Я знал каждую. Я мог рассказать, чьи руки держали эту ложку и что варили в том горшке, от которого осталось только дно. Это была моя работа. И я любил её.

Он закрыл шкатулку.

— А потом пришли люди. Не злые. Просто люди. Они сказали: «Тут будет дорога. Изба мешает». Я сказал: «Тут мои вещи. Они не могут уйти». Они сказали: «Вещи — это просто вещи. Мы дадим тебе новые». Я сказал: «Новые не помнят». Они сказали: «Память — это тоже вещь. Её можно перенести».

Он замолчал. Пальцы снова нашли свистульку. Сжали её — бережно, но крепко.

— Я поверил. Я подумал: может, и правда можно перенести? Может, вещи — это только дерево и глина, а память — она отдельно? Я перенёс их. Все. От первой ложки до последней свистульки. А потом понял: память не переносится. Она остаётся там, где вещь лежала. Где её касались руки. Где на неё падал свет из окна. И когда изба сгорела — а она сгорела, и дорогу так и не построили, — я остался здесь. С вещами, которые помнили дом, которого больше нет. И понял: мне некуда идти. Потому что дом — это не место. Дом — это когда вещь лежит на своём месте. А здесь — всё чужое.

Он поднял на неё глаза.

— Ты спрашивала — почему я не ухожу. Вот поэтому. Я не могу уйти. Я могу только сидеть и перебирать вещи. Потому что пока я их перебираю — они помнят. А если перестану — они забудут. И тогда дом умрёт окончательно.

Жар-Птица долго молчала. Потом сказала:

— Ты поэтому не продаёшь ложку?

— Да. Она ждёт.

— Кого?

— Того, кто помнит. Не меня. Не этот Рынок. Того, кто помнит, как пахло в той избе. Как скрипела половица у порога. Как падал свет из окна на закате. Если такой человек придёт — я отдам её. Просто так. Без обмена. Потому что память нельзя обменять. Её можно только передать.

Он отложил свистульку и взял ложку с обломанной ручкой. Провёл пальцем по излому.

— Эту ложку сломал мальчик. Он спешил — хотел помешать кашу и ударил слишком сильно. Она треснула. Он плакал. А бабушка его обняла и сказала: «Не плачь. Ложка — она как человек. Если треснула, но не сломалась — значит, ещё послужит». И она служила. Ещё двадцать лет. Пока не пришли люди и не сказали: «Тут будет дорога».

Он замолчал. Жар-Птица смотрела на ложку и думала: вот что он хранит. Не дерево. Не глину. Голос бабушки. Слёзы мальчика. Закат в окне. Всё то, что она сама забыла.

— Я вернусь, — сказала она вдруг. — Когда найду то, что ищу. Я вернусь и расскажу тебе.

— О чём?

— О том, есть ли дом за пределами Рынка. И можно ли его найти. Или построить.

Затворник долго смотрел на неё. Потом кивнул.

— Расскажи. Я буду ждать. У меня времени много. — Он чуть усмехнулся. — У меня его больше, чем вещей. А вещей у меня много.

Она встала. Пора было идти. Но у самого выхода она обернулась.

— Как звали мальчика?

— Егором. А бабушку — Анной. Я помню все имена. Я для того и сижу тут.

Он замолчал. Повертел ложку в пальцах — медленно, будто пробуя её вес.

— Вот поэтому мне и некуда, — сказал он. — А тебе, кажется, есть.

Она не ответила. Затворник опустил глаза к свистульке. Разговор был окончен. Она постояла ещё минуту и пошла.

У шатра Лесничего остановилась. Белый полог мягко светился в темноте — единственное место на Рынке, где свет был не багровым, а золотистым. Почти как её собственный. Изнутри пахло сухим деревом — так пахнут новые избы, которые только что срубили и ещё не заселили. Тепло. Порядок. Никто не кричит, никто не торгует. Слышно только, как внутри мерно тикает что-то — может, часы, может, просто капли.

Жар-Птица подумала: а можно ведь остаться. Зайти. Попроситься. Здесь нужно только светить. Здесь всё уже устроено.

И следом — мысль о бане. Тот дух, который прячется, — он топит свою баню? Или сидит в темноте и холоде, как она сидит на балке?

Она постояла минуту. Потом развернулась и пошла обратно. Ещё не время. Ещё страшно.

Но мысль, однажды проснувшаяся, уже не засыпала.

Жар-Птица забралась на своё место, сложила крылья и закрыла глаза. Сон не шёл. Она лежала и слушала, как внизу, под сводом, тихо плещется чёрная вода. Ритм был ровным, успокаивающим. И где-то в этом ритме снова послышалась та самая строка: «Ты думаешь, ты покупатель, а сам лежишь на весах».

Жар-Птица подняла голову и посмотрела туда, где свод Рынка уходил в темноту. Там был выход. Она никогда не смотрела в ту сторону.

Сейчас — посмотрела.

И не отвела взгляд до самого рассвета.

ГЛАВА 2. СЛУХИ

Лесничий никогда не приходил просто так.

У него была привычка появляться именно в тот момент, когда ты меньше всего готов к разговору. Не потому что он подслушивал или следил — просто у него был нюх на беспокойство. Как у старого лекаря, который чует болезнь раньше, чем пациент успевает пожаловаться.

Жар-Птица сидела на своей балке и пыталась дремать. Дремота была единственным доступным ей способом отдохнуть — не спать, а именно дремать, оставаясь вполоборота к реальности. Во сне она иногда видела лес. Не этот — искусственный, рыночный, — а настоящий. Тот, где сосны скрипят на ветру, где снег падает с веток тяжёлыми белыми хлопьями, где мох растёт не потому что его посадили, а потому что ему так захотелось. Во сне она летала над этим лесом, и её перья оставляли в воздухе не золотую пыль, а чёрный, густой дым. Тяжёлый, маслянистый — он стелился за ней, как шлейф. И ей было не стыдно.

Сны были единственным местом, где она могла дымить свободно. Где дым не душил её, а просто был — как дыхание, как ветер, как снег. Она просыпалась после таких снов с чувством странной лёгкости — как будто за ночь из неё выходило что-то, что она копила весь день. Но лёгкость быстро проходила. Камень в груди оставался.

Она как раз досматривала очередной такой сон — про замёрзший ручей и следы на снегу, — когда почувствовала запах. Сухое дерево. Свежая стружка. Камфора и старые книги.

Она открыла глаза.

Лесничий стоял на балке напротив — как будто всю жизнь там и простоял. Она не слышала шагов. Впрочем, он никогда не шумел: двигался по балкам, как по половицам собственного дома, и даже самые старые доски под ним не скрипели. Его фигура, собранная из прямых, высушенных веток, была неподвижна. На месте лица — гладкая кора с насечками. Не морщинами — именно насечками, ровными, как на мерной линейке. Говорили, что он ведёт учёт — всему: времени, свету, количеству посетителей, количеству подписанных контрактов. Но никто не видел его записей. Может быть, они были у него внутри. Может быть, он сам был записью.

— Добрый вечер.

Голос его был, как всегда, ровным — ни холодным, ни тёплым. Как вода, которая долго стояла в комнате и приняла температуру воздуха.

— Я не сплю, — сказала Жар-Птица.

— Я вижу. — Он чуть склонил голову. — Ты вообще редко спишь в последнее время. Что-то тревожит?

Жар-Птица помолчала. С Лесничим всегда было трудно: он задавал вопросы, ответы на которые ты и сам не хотел знать. Он не давил. Не требовал. Просто спрашивал — и ждал. И в этом ожидании было что-то, от чего ложь казалась бессмысленной, а молчание — красноречивее любого ответа.

— Вчера приходил путник, — сказала она наконец. — Из леса.

— Путники приходят каждый день. — Лесничий переступил с одной ветки-ноги на другую — движение было едва заметным. — Этот чем-то примечателен?

— Он рассказал про баню. На краю леса.

Пауза. Лёгкая, почти невесомая — как снежинка, которая ещё не решила, падать ей или лететь дальше. Жар-Птица заметила, что насечки на лице Лесничего чуть сместились — на волосок, не больше. Но она заметила.

— Баню, — повторил Лесничий. Его голос не изменился — всё тот же ровный, обволакивающий. — Ту самую, где живёт дух-монстр?

— Он не монстр.

Жар-Птица сама удивилась, как быстро это сказала. Слова вырвались раньше, чем она успела подумать. Раньше, чем успела испугаться.

— Откуда ты знаешь?

Она не ответила. Не знала. Она никогда не видела его, только слышала — от путника, который сам его не видел. Но что-то внутри неё уже решило: он не монстр. Монстры не прячутся. Монстры не боятся. А этот — боится. Как она.

Лесничий, кажется, и не ждал ответа. Он смотрел куда-то в сторону, за границу прилавков, где лениво плескалась чёрная вода. Угодные внизу уже начали вечернюю работу — один всё так же протирал прилавок сухой тряпочкой, другой носил подносы, третий скрёб ложкой по дну пустой миски. Бесконечный, идеально отлаженный механизм.

— Знаешь, сколько ты здесь? — спросил он вдруг.

Жар-Птица моргнула.

— Я… не считала.

— А я считал. — Лесничий перевёл на неё взгляд — тёмные глаза-насечки смотрели не моргая. — Ты висишь под этим сводом триста сорок семь лет. Первые полвека я не записывал, но восстановил по косвенным данным.

Внизу что-то упало — баночка Сороконожки, — и звук разлетелся по Рынку, отражаясь от каменных прилавков и затухая где-то в дальних проходах. Она не чувствовала этого срока. Время на Рынке действительно текло иначе — оно не шло, а оседало, как пыль на старых вещах. Но цифра, произнесённая вслух, вдруг стала тяжёлой. Как камень, который положили на грудь — поверх того камня, что уже там был.

— Ты освещаешь Рынок, — продолжал Лесничий. — Ты даёшь свет. Благодаря тебе путники не боятся заходить под своды. Благодаря тебе лавки выглядят уютными. Благодаря тебе Угодные не забывают, что они всё ещё нужны.

Он помолчал. Потом добавил — тише, почти интимно:

— Ты хороший фонарь. Очень хороший. Надёжный. Ровный. Ни разу не погасла за всё время.

Она молчала. Раньше эти слова звучали как похвала. Сейчас — как приговор.

— Я устала, — сказала она. Голос был тихим, чужим. — Я устала светить.

Лесничий чуть склонил голову.

— Я знаю, что счастье — это не всегда свобода. Иногда счастье — это знать своё место. Свою работу. Свою нужность. Ты здесь нужна. Разве этого мало?

Она посмотрела вниз. Угодный без лица всё так же протирал прилавок — сухой тряпочкой, не оставляющей следов.

«Нужна. Как фонарь. Как свет. Не как я».

Она не сказала это вслух. Просто подумала. И от этой мысли стало холодно.

— Там, в лесу, — сказала она. — Дух. В бане. Путник говорил — он прячется. Боится своего жара. Считает себя монстром.

Она замолчала. Потом добавила — тише:

— Ему страшно. Как и мне.

Слова «я тоже» застряли в горле, как дым — острые, колючие, как рыбья кость, которую невозможно проглотить.

— Ты тоже боишься, — закончил Лесничий. — Только ты боишься не жара. Ты боишься дыма.

Она вздрогнула. Откуда он знал про дым? Она никому не показывала его — всегда прятала, всегда загоняла обратно в грудь, всегда сжимала так, что рёбра трещали и камень становился тяжелее. Никто не знал. Даже Сороконожка, которая замечала всё, что можно продать или обменять, не замечала дыма.

— Я вижу, — сказал Лесничий, отвечая на невысказанный вопрос. — Я всё вижу. Ты думаешь, что светишь ровно, но по краям, где твои перья касаются балок, проступает колоть. Совсем чуть-чуть. Незаметно для Угодных. Незаметно для Сороконожки. Но я замечаю. Это моя работа — замечать.

Она молчала. Крылья, сложенные на груди, дрогнули. Ей вдруг стало холодно — не от температуры, а от ощущения, что её увидели насквозь. Что кто-то знает про дым. Про камень. Про то, как она просыпается среди ночи и смотрит в темноту, боясь, что однажды не сможет удержать всё это внутри.

— Послушай, — Лесничий шагнул ближе. Запах сухого дерева стал гуще, плотнее, почти осязаемым. — Ты думаешь, что там, в лесу, тебя кто-то поймёт. Ты думаешь, что этот дух — такой же изгой, как и ты. Может быть, так и есть. Может быть, он не прогонит тебя. Может быть, он даже выслушает.

Он помолчал. Потом добавил — тихо, почти шёпотом:

— А может быть, он испугается. Может быть, он увидит твой дым и решит, что ты опасна. Может быть, он закроет дверь. И ты останешься одна. В лесу. Без света. Без работы. Без нужности. С дымом, который не нужен никому. Даже тебе.

Жар-Птица закрыла глаза. Она представила это: баня, занесённая снегом, дверь, которая не открывается, и она — одна, под ледяным небом, с дымом, вырывающимся из груди. Никому не нужная. Даже себе. Негде спрятаться. Негде светить. Некому быть полезной.

— Зачем тебе этот риск? — продолжал Лесничий. — Ты здесь в безопасности. Ты здесь нужна. Ты здесь светишь. А хочешь… — он сделал паузу, — …хочешь, я сделаю так, что ты никогда больше не будешь бояться себя?

Она открыла глаза.

Лесничий стоял совсем близко — протяни крыло, и коснёшься его веток-плеч. В его руке — откуда она взялась? — был берестяной лист. Контракт. Рядом лежало белое перо — остро заточенное.

— Это не сделка, — сказал он мягко. — Это подарок. Ты просто подписываешь — и всё. Твоя усталость уйдёт. Твои сомнения уйдут. Дым утихнет — не потому что ты его спрячешь, а потому что он станет неважен. Останется только свет. Ровный. Надёжный. Навсегда. Ты больше никогда не захочешь уйти. Это и есть покой.

— Я не хочу быть Угодной, — сказала она.

— А ты и не будешь. — Лесничий покачал головой. — Угодные — это те, кто отдал всё. Ты же просто примешь защиту. Перестанешь бояться. Перестанешь сомневаться. Останешься собой — только без боли.

Она смотрела на контракт. Береста была гладкой, почти тёплой. Буквы, выведенные ровным почерком, складывались в слова, которые обещали покой. Она вдруг подумала: а чьим почерком они написаны? Лесничего? Или это почерк того, кто подписал контракт до неё и теперь протирает прилавок сухой тряпочкой, не помня собственного имени?

— Ты триста сорок семь лет светишь, — сказал Лесничий. — Ты заслужила отдых. Неужели ты хочешь променять это на холодный лес и чужую баню, где тебя, может быть, даже не пустят на порог?

Она молчала. Внизу, под сводом, Угодный продолжал скрести ложкой по дну пустой миски — ритмично, бесконечно. Этот звук вдруг стал невыносимым: как напоминание о том, во что она может превратиться. Или уже превратилась?

— Я подумаю, — сказала она.

Лесничий кивнул. Он не настаивал — он никогда не настаивал. Просто оставил контракт на краю балки, легко поклонился и исчез так же бесшумно, как появился. Только запах сухого дерева ещё несколько минут висел в воздухе — тяжёлый, сладковатый, почти удушливый.

Жар-Птица осталась одна.

Она смотрела на контракт. На белое перо. На чёрную воду за границей Рынка.

Хороший фонарь. Надёжный. Ровный. Ни разу не погасла.

«А что, если я правда могу уйти? — прошептал внутренний голос. — Что, если там, в лесу, меня кто-то ждёт?»

«А что, если нет? — ответил другой. — Что, если он закроет дверь?»

Она взяла перо. Оно было легче, чем она ожидала. Почти невесомое. Кончик остро поблескивал в багровом свете. Она поднесла его к бересте — так близко, что увидела, как чернила на кончике чуть подрагивают в такт её дыханию.

И замерла.

Где-то глубоко внутри, за грудиной, за холодным камнем, который она носила вместо сердца, что-то дрогнуло. Не искра. Пока не искра. Но обещание искры. Как будто камень треснул — не раскололся, а именно треснул, — и в трещину просочилось что-то тёплое. Что-то, что пахло не нагретым металлом и пылью, а хвоей. Ветром. Дымом от костра.

Она отложила перо. Контракт остался лежать на балке.

«Я ещё подумаю», — сказала она себе. И закрыла глаза.

Ночью ей снова приснился лес.

На этот раз она не просто летела над ним — она опустилась ниже, туда, где между стволами вился дымок. Не чёрный, удушливый — белёсый, тёплый, пахнущий берёзовыми листьями и мёдом. Он поднимался из трубы почерневшей бани, что стояла на холме между двух старых берёз. Берёзы были голые, зимние, но от них веяло теплом — как будто они грелись от дыма.

Дверь была приоткрыта.

Она подошла ближе — во сне это было легко, во сне она ничего не боялась. Заглянула внутрь. И увидела его.

Огромный, мохнатый, с жёлтыми глазами-угольями. Он сидел в углу, сжавшись в комок, и смотрел на свои руки — тяжёлые, покрытые шрамами, с когтями, похожими на обугленные щепки. Он не прятался. Просто сидел и смотрел. Как будто ждал кого-то, кто не побоится войти.

Она хотела что-то сказать, но во сне у неё не было голоса. Только дым — чёрный, густой — вырвался из клюва и поплыл к нему, медленно, как вода между прилавками.

Он поднял голову. Посмотрел на дым. Не отшатнулся. Не заслонился лапой. Просто кивнул — коротко, почти незаметно. Как будто сказал: «Я тоже такой».

Она проснулась от того, что её собственные перья светились — не золотом, а чем-то другим. Тёмным. Багровым. Живым.

Контракт всё ещё лежал на балке.

Она не прикоснулась к нему.

ГЛАВА 3. ПОЧТИ

Три дня она не прикасалась к контракту.

Он лежал на краю балки — берестяной лист, придавленный белым пером, чтобы не унесло сквозняком. Сквозняки на Рынке были редкими гостями, но всё же случались — особенно когда открывали дверь в дальней галерее, где торговали сквозняками. Она смотрела на контракт каждый день. Иногда — мельком, как смотрят на вещь, которую боишься взять в руки. Иногда — долго, как будто пыталась прочитать между строк то, чего там не было написано.

«А может, зря? — думала она. — Может, я себе придумала? Услышала слово „баня“ — и размечталась. Как будто меня там ждут. Как будто я кому-то нужна».

Она сжала крылья. Перья скрипнули.

«Сиди и свети. Чего ты выдумала. Триста сорок семь лет сидела — и дальше сиди. Он даже не знает о тебе. Он прячется от всех. С чего ты взяла, что тебя он не прогонит?»

Три дня. Она могла бы решить за минуту. Но она не верила себе.

«Я хочу уйти? Или мне показалось? Я правда хочу — или это просто усталость?»

Она задавала себе этот вопрос снова и снова. Ответ был — да. Но она не верила. Перепроверяла.

На второй день она сказала себе: «Утром решу». Утром — «Вечером решу». Вечером — «Завтра».

На третий день она поняла: она не примет решение. Она слишком давно не верила себе, чтобы принять его вот так, с кондачка.

И тогда она пошла к Затворнику. Не за советом — за тишиной. Рядом с ним было легче думать.

Жар-Птица светила. Днём — ровным золотым светом, от которого прилавки казались уютными, а чёрная вода — почти красивой. Ночью — приглушённым, чтобы Угодные могли отдохнуть. Она делала свою работу. Как сказал Лесничий, она была хорошим фонарём. Надёжным. Ровным. Ни разу не погасла.

Но что-то изменилось.

Первым это заметил Затворник. Он вообще много чего замечал — профессия обязывала. Торговля старыми вещами учит внимательности: каждая трещина на свистульке, каждая царапина на ложке, каждая выцветшая буква на берестяной шкатулке рассказывают историю. Если уметь слушать. Затворник умел. Он провёл среди старых вещей столько времени, что сам стал немного вещью — молчаливой, наблюдательной, хранящей чужие истории.

— Ты сегодня криво светишь, — сказал он, не поднимая головы от своих сокровищ.

Жар-Птица, сидевшая на балке, вздрогнула.

— Я всегда ровно свечу.

— Неправда. — Затворник перевернул свистульку, осмотрел её со всех сторон и отложил в сторону. Свистулька была кривая, с одним крылом толще другого — явно чья-то неумелая работа. Но Затворник держал её бережно, как драгоценность. — У тебя левый край тусклее правого. И ещё — ты моргаешь.

— Птицы не моргают.

— Ты моргаешь. Я вижу. — Он поднял на неё свои выцветшие глаза. — Что случилось?

Жар-Птица хотела ответить «ничего», но слова застряли. Затворник был из тех, с кем врать бессмысленно — не потому что он обидится, а потому что он просто не поверит. Он слишком долго жил среди вещей, которые не умеют врать.