Измена. Отбор для предателя

Она знает, наверняка знает, кто я. Не может не знать.

— Поняла, — сдавленно говорю я, содрогаясь от боли, и чувствую как дорожная грязь затекает мне в ухо.

Неужели это мучение будет продолжаться вечно, неужели не будет никакого просвета?

— Повторяй! — злобно шипит она, брызгая на меня своей слюной. — Да, мать Плантина, слушаюсь! Повтори!

— Да, мать Плантина, слушаюсь… — произношу я, трясясь от боли и обиды.

— Как тебя зовут?

— Никак, меня никак не зовут.

— Откуда ты родом?

— Ниоткуда.

— Так-то лучше.

Наконец, ее хватка ослабевает, она отпускает меня.

Лежа на холодной земле, я слышу, как она отходит, и скрип досок повозки, подсказывает мне, что она залезает внутрь. Я осторожно поворачиваю голову, выплевывая грязь, попавшую мне в рот.

— Так и будешь валяться в грязи, словно животное, грешница? — спрашивает она, возвышая голос. — Будь моя воля, я бы бросила тебя здесь подыхать, но я обещала очистить твою душу от скверны, и я исполню свой долг.

Я собираю все оставшиеся силы и поднимаюсь на ноги.

Как могу отряхиваю свой скромный наряд и прихрамывая подхожу к повозке, глотая немые слезы, смешанные с грязью.

Поднимаю взгляд и вижу руку протянутую в мою сторону.

— Хватайся, сестричка, — говорит Клементина, быстрей!

Я тут же цепляюсь за ее руку, и не обращая внимания на боль в коленях, поднимаюсь в повозку.

— Если еще хоть кто-то из вас, паршивок, откроет рот — я буду учить еще жестче, — говорит мать Плантина и усаживается в свое кресло в углу. — Если кто-то посмеет меня разбудить, вы увидите, что такое, когда я по-настоящему гневаюсь, да простит мне пылающий бог мой вспыльчивый нрав.

Она снова бьет кулаком по стенке три раза, и спустя мгновение повозка трогается дальше.

— Спите, пока можете, скверные, — говорит она зевая, — скоро вам предстоит пройти посвещение, и далеко не каждая его выдержит. В отличие от обычных послушниц, с вами, преступницами, никто церемониться не будет. С такими, как вы, пока вы не обрели новые имена, будут обращаться так, как подобает обращаться с преступницами, коими вы ии являетесь. Пока ваши души не начнут очищаться от скверны, которой вы напитывали свои души всю свою грешную жизнь, вы не люди, а лишь бесправные насекомые.

Она подкладывает под голову свою подушку и закрывает глаза.

Я дрожу всем телом, чувствуя, как холод пронизывает меня со всех сторон. Вся моя одежда вымокла и теперь прилипла к телу, словно вторая кожа.

Надо терпеть, надо вынести все это. Как бы ни было ужасно сейчас, однажды все это закончится.

Я подтягиваю ноги и обнимаю их руками, чтобы хоть так согреться.

Ивар, как же он мог так поступить со мной? Ведь я любила его, он был моей жизнью, я жила ради него, дышала ради него, ловила каждый его взгляд и каждое его слово. Неужели можно быть настолько жестоким? Неужели все прожитые годы ничего не значат? Он даже не дал мне попрощаться с дочерью, даже не дал подержать новорожденную малышку на руках. Выбросил, как ненужную вещь, словно я не его жена, которой он клялся в вечной верности, словно не было всех этих лет, прожитых вместе…

Как же мне жить после этого? Как мне вынести весь этот ужас, в котором яоказалась?

Может разбежаться и выпрыгнуть из повозки? Никто не держит меня, никто не найдет меня, если я буду бежать быстро.

но далеко ли я убегу, если мои ноги подкашиваются? Далеко ли убегу, когда несколько дней назад пережила роды, которые чуть не убили меня?

Да и куда мне бежать?

Никому не будет дела. если я сверну шею и умру. Может быть такой выход будет лучшим?

Черная пелена отчаяния начинает заволакивать меня.

Я больше никогда не увижу дочек, не увижу улыбку Лили, не слышу ее смех, никогда не буду счастлива, никогда не верну то, что было, то, чего меня лишил он…

Упираюсь лбом в колени, чувствуя, что больше незачем жить, незачем дышать, сердцу незачем биться… Все кончено. Теперь меня ждет только тьма и боль без конца.

— Держись, — шепчет Клементина мне на ухо, и пододвигаясь ближе ко мне, обнимает меня за плечи, — самая темная ночь бывает перед рассветом.

Я поднимаю голову и с удивлением смотрю на Клементину. Я уже слышала эти слова.

— Странно, так говорила моя мама, перед тем, как умереть, — шепчу я в ответ.

— Так говорил один старичок, который частенько меня навещал. Хороший был дедок, опрятный, вежливый, всегда платил двойную цену и ни разу не сказал грубого слова. Похоже, твоя мать была мудрой женщиной, подруга. Жаль слышать, что она умерла.

— Да… Куда умнее меня.

— Повезло тебе. Моя вот только и делала, что выпивала и колотила меня, если я приносила недостаточно денег ей на выпивку. Скверная была женщина, и рука тяжелая, почти как у нашей надсмотрщицы.

«Найди наследие, которым пренебрегла» — словно вспышка возникают в голове слова, что я слышала в ту ночь.

— Наследие, — шепчу я и поднимаю голову.

— Что?

— Я должна найти его. Должна найти то, что оставила мне мама.

-- Где? О чем ты?

— Она велела найти его, перед тем, как умереть. А я забыла, не стала искать, понимаешь? ПОдумала, что она бредит.

— О чем ты? Какое наследие? Золото?

Но я уже не слышу ничего, я погружаюсь в воспоминания, пытаясь вспомнить тот день, день ее смерти.

6

Элис

5 лет назад

— Я могу найти тебе лучших докторов. Я же просила тебя тысячу раз, поехать со мной в город, там для тебя все готово. Ты можешь жить в замке, или в отдельном доме. Зачем ты упрямишься?

Я смотрю на маму, которая лежит на кровати, и сердце мое сжимается. Ее седые локоны блестят в тусклом свете свечей, а лицо измученное и похудевшее. За прошедший две недели, что я не видела ее, ей явно стало хуже. А я то надеялась, что она идет на поправку…

Ивар стоит рядом с непроницаемым лицом. Сжимаю его руку, но не чувствую ответного пожатия, отчего мне становится не по себе, словно его здесь нет.

Я знаю, что ему неприятно нахоидиться здесь, в старом темном жилище моей матери, но я настояла, чтобы он пришел со мной. Мама передала мне, чтобы сегодня без него я не приходила и я испугалась, что она не пустит меня на порог, если я ослушаюсь.

— Нет, дочь моя, доктора твои мне не помогут, и в другой дом я не хочу. Довольно уже того, что я пользуюсь добротой милых людей, которых ты ко мне прислала. Мне ничего не нужно, мне хорошо здесь. Здесь я родилась, здесь родились мои предки, здесь я и умру.

— Ты не умрешь…

— Осталось недолго, Элис, — перебивает она меня. — Свечи горят так ярко, я почти не вижу твоего лица.

Я оглядываюсь по сторонам но горит всего две свечи, которые едва освещают комнату с низким потолком.

— Ты беременна, дочка, совсем скоро родится дитя. Жаль, что я не увижу ее.

Мама улыбается и берет меня за руку.

— Никто не знает, кто родится, мама, — с улыбкой говорю я, и ловлю мимолетный раздраженный взгляд Ивара, — мы с князем думаем, что это будет мальчик.

— Неет, качает она головой. Это будет не мальчик. Прости, князь, можешь хмуриться, можешь злиться, но моя дочь носит под сердцем девочку и звать ее будут Лили, как мою мать. Это мое желание и прошу его исполнить. Ты же исполнишь желание умирающей женщины?

Ивар глядит на меня, потом снова на маму.

— Семя стормсов сильно, я уверен, что родится сын, но если случится чудо, и вместо первенца родится девочка, я исполню вашу просьбу.

— Чудо! Верное слово. Она будет чудо как хороша. Ангел во плоти, а не ребенок. Вот и молодец, вот и славно. И не переживай, не хмурься и не сердись. У тебя еще будет мальчик, но нужно набраться терпения. Терпения тебе не хватает, Ивар. Не обижай мою дочь, люби ее, лелей, как цветок, и она даст тебе сына, сильного, какого еще не видывал свет.

— Она, кажется, начинает бредить, Элис, — шепчет мне на ухо Ивар.

— Не шепчи, сынок, я все прекрасно слышу, — говорит мама. — Я не выжила из ума. Бог дает дары не только вам, драконам… Лучше подай мне воды.

Ивар хмурится и подходит к столику. Наливает стакан воды и подносит к губам матери.

— Спасибо, князь, ты очень добр, — говорит она, после того, как делает несколько глотков. — Я рада, что ты приехал, я хотела хотя бы раз посмотреть на тебя вблизи, каков ты на самом деле. Дочка хорошо тебя описывала, я понимаю, почему она выбрала тебя.

— И каков же я? — спрашивает он, ставя стакан на стол.

— Красив, силен, горд, нетерпелив и безжалостен. Однако, твое нетерпение может погубить тебя, сделать слепым, князь Ивар. Тебе повезло, что ты встретил мою дочь. Я знаю, ты думаешь, что облагодетельствовал нашу семью, связавшись с, как вы, высокородные, называете таких как мы «простолюдинкой», но на самом деле повезло здесь больше всего тебе. Только она может уравновесить зло, что таится в твоей душе и подсветить то добро, что еще осталось.

— Мама, что ты такое говоришь! — восклицаю я, краснея. Мне хочется провалиться сквозь землю от ее слов.

— Не надо затыкать мне рот, Элис, мне уже не так много осталось, чтобы я выбирала слова.

— Я прощу вам вашу грубость, только потому, что вы мать моей жены, но…

— Не кипятись, дракон, не пугай и не шипи, — обрывает она его, после чего закашливается. — Знаешь ли, я позволила вашему браку случиться, я могу и расстроить его.

— Нас венчал высший королевский суд…

— Королевский суд, — пренебрежительно обрывает его мама, — есть суд куда выше суда вашего плюгавого ничтожества, что вы именуете королем, есть небесный суд.

Я вижу, как глаза Ивара начинают разгораться и он еле сдерживается, чтобы не взорваться.

Я понимаю, что если не вмешаюсь, может случиться непоправимое. Беру мужа за руку, потвожу на несколько шагов в сторону, обнимаю его и шепчу ему на ухо, чтобы мама точно не услышала:

— Пожалуйста, милый, прости ее, она привыкла говорить все, что думает. Прости, ради меня.

— Она оскорбляет светлейшего.

— Его здесь нет, — шепчу я с улыбкой, — и мы ему не скажем. Она очень больна, не сердись.

Чувствую, как от моих прикосновений и слов он начинает смягчаться, расслабляется и, наконец, кивает.

— Я подожду тебя снаружи.

— Я скоро.

— Не торопись.

Он делает шаг к выходу, но мать окрикивает его:

— Ивар, сынок, послушай последнее слово.

Он разворачивается и у стремляет на нее свои глаза, на дне которых все еще плещется огонь.

Мама поднимается на локте и смотрит прямо, указывая пальцем на Ивара.

— Дракон, слушай внимательно и запоминай, если ты обидишь мою дочь, словом, или делом. Если хоть один волос упадет с ее головы по твоей воле, твоя жизнь превратится в ад, и ты взмолешься, чтобы это прекратилось, но конца этому не будет, пока твоя душа не истлеет, превратившись в безжизненный камень. Но даже тогда искупления ты не получишь. Ты понял меня?

После этих слов в комнате повисает тяжелейшая тягучая минута тишины.

— Мама, — шепчу я в ужасе, — что ты говоришь?..

7

— Я говорю то, что он должен услышать., — едва слышно произносит мама и снова опускает голову на подушку. Похоже, эта речь стоила ей большей части сил, что у нее оставались.

Ивар долго смотрит на нее, затем качает головой.

— Я стерплю ваши дерзкие слова в последний раз. Ради любви к вашей дочери я учту ваше болезненное состояние, — говорит Ивар холодно, и не говоря больше ни слова, разворачивается, открывает скрипучую дверь и выходит на улицу, пригибая голову, чтобы не удариться о низкую притолоку.

— Мама, ну зачем ты так? — говорю я, снова подходя к ней и садясь рядом на кровати. — Это же мой муж, я навеки с ним, до самой смерти. Я его выбрала, я люблю его..

Прижимаю руки к груди, не в силах выразить словами, как мое сердце всякий раз замирает от нежности, стоит мне увидеть моего князя. Неужели она не понимает, что такими словами только вредит? Ивар не заслуживает, чтобы с ним так разговаривали. Он никогда даже и не помыслил о том, чтобы обидеть меня. Напротив, всегда был внимателен и постоянно спрашивал о моем самочувствии, с тех пор, как стало известно, что я забеременела.

— Значит так надо, дочка, значит так надо, — говорит мама и закашливается. — В твоем муже есть добро, и я вижу его, пока он еще молод и его душа может склониться в любую сторону. Но зла в нем довольно, как во всяком, кто имеет большую силу и власть. Я боюсь за тебя и сердце мое неспокойно. Невовремя я покидаю этот мир, жаль, что не смогу увидеть внуков.

— Ты еще увидишь их, мама, не говори так, пожалуйста.

Я сжимаю ее руку и чувствую, что на глаза наворачиваются слезы. Нет, она не может умереть. Она сильная, этого просто не может случиться.

— КОнечно увижу, дитя мое, увижу, но не смогу взять на руки, не смогу поговорить с ними, не смогу ничему научить. Ну-ну, только не надо плакать. Сейчас для этого не время. Когда опустите меня в землю, можешь дать волю слезам, а сейчас не смей. Моя дочь должна быть сильной.

— Я буду сильной. Только пожалуйста, не говори этих слов, не говори, что не увидишь внуков.

— Ты позднее дитя, ты мой дар, Элис. — говорит она с улыбкой, сжимая мою руку. — Ради тебя я пожертвовала всем, что у меня было, но я ни секунды не жалею. Ты стоишь всего этого и гораздо большего. Ты была моим светом на закате жизни, и останешься светом навечно, в той, другой жизни. Я сделала все, как она просила, и она услышала меня. Я отдала свой дар в обмен на ее дар, она приняла эту жертву. Как же я счастлива, что этого оказалось достаточно.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Узнаешь, со временем ты все узнаешь.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, мама, — говорю я.

— Я не смогла передать тебе всего, но главное я сделала — твоя душа чиста и светла. Но ты должна будешь стать сильной. Крепкой, как камень, гибкой, как молодое дерево, мудрой, как змея. Это тебе придется сделать самой.

— Все, что скажешь, я сделаю.

— Не сразу… Но со временем сделаешь, Элис. Ты еще так юна, твое сердце еще не знало боли, и я надеюсь, что никогда не узнает. Будущее неясно. Раньше я могла видеть его гораздо яснее, теперь, когда я отдала свой дар, я вижу лишь бледные тени будущего, но даже в них я вижу опасность.

В эту минуту я понимаю, что мама начинает по-настоящему бредить. Такой я не видела ее еще никогда. И мне становится по-настоящему страшно. Бессвязные слова про какой-то дар, какую-то жертву и прорицание будущего… Мне больно видеть, как всегда ясный ум моей матери, теперь смешался, и она не может понять разницу между сном и явью.

Я лишь молчу и слушаю, роняя немые слезы на постель моей матери.

— Ведь ты же думаешь, что я тронулась умом, Элис? — вдруг говорит мама.

— Нет, что ты говоришь…

— Сейчас все это для тебя пустые слова, но однажды ты их вспомнишь. Однажды, я надеюсь, что это однажды не случится, но если да, то ты вспомнишь их и они принесут тебе пользу, они укажут тебе путь. Послушай, и запомни, я прошу тебя.

— Да, конечно.

— На дне озера, возле пристани, лежит сундук с цепью. Он погружен глубоко в илистое дно, так что найти его будет нелеко, но ты найдешь. Разыщи человека, который поможет тебе достать его со дна. Там спрятано мое наследие. Ты запомнила?

— Да, — киваю я, — на дне, возле пристани, под слоем ила лежит сундук.

— Умница, хорошая девочка. Но не говори своему мужу, не говори Ивару. Он не должен знать. Никто не должен знать, что там, и никому не должно достаться его содержимое. Это только твое. Только твой дар поможет раскрыть его.

— Какой дар? Мама, я не понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты все узнаешь, когда найдешь. Поклянись, что не забудешь разыскать его.

— Я не забуду. Я клянусь. Если хочешь, я прикажу разыскать его прямо сейчас, я попрошу солдат мужа…

— Нет! Ты разве не слышала, что он не должен знать? Ты вообще слушала меня?

— Прости, я запуталась, — говорю я, — это все так странно…

— Возьми то, от чего я отказалась ради тебя, оно пригодится, — эти слова она уже говорит сквозь сон, и дальше я ничего не могу разобрать.

Я еще какое-то время сижу с матерью, сжимая ее руку, а потом тихонько ухожу, когда уже в третий раз слышу нетерпеливый стук в окошко. Муж заждался меня, и не стоит слишком испытывать его терпение.

— Я навещу тебя завтра, мама, — говорю я и целую ее в лоб.

— Пообещай, что найдешь наследие, — говорит она сквозь сон.

— Я обещаю, я найду. Спи, мама.

8

Ивар

Драконы не хоронят своих в землю.

Пламя от погребального костра поднимается высоко, сжигая без остатка все воспоминания о ней. То, что горит здесь — моя прошлая жизнь. Сухие бревна стреляют искрами, отчего люди, стоящие на первой линии вздрагивают.

Сегодня хоронят мою Элис, хоронят для всех, кроме меня, ибо я похоронил ее в душе еще несколько дней назад. Мне пришлось это сделать.

Распорядитель Даррен просит людей отойти подальше, он расставляет руки пошире и тихо просит людей отойти, расширяя круг. Его пожилое лицо кажется сегодня особенно печальным, хотя и в обычные-то дни весельчаком старика не назвать.

Все, кто видел Элис живой в ту ночь, кроме него, теперь далеко отсюда. Хотя, это как посмотреть…

Я поднимаю дочь на руки, она глядит в огонь и в ее глазках отражается свет костра. Понимает ли она хоть что-то? Девочке уже четыре, возможно ей стоит что-то попытаться объяснить.

— Когда мамочка вернется? — настойчиво спрашивает Лили не отрывая взгляда.

Как же она похожа на нее.

— Не скоро, дочка, мама в очень долгом путешествии. Огонь перенес ее на ту сторону.

— На ту сторону?

— Да. Сейчас она далеко. Очень далеко, дочь моя.

— Но она же вернется?

Стоит ли сказать ей, что теперь ее мать мертва?

Я смотрю в глаза дочери и ничего не отвечаю. Что-то в сердце отзывается на ее взгляд и мне становится жаль ее. Нет. Ей говорить еще рано. Довольно и того, что она видит этот костер. Она запомнит его, хоть и не понимает сейчас, что он означает. В будущем, когда она вырастет, она все поймет.

— Твоя мама решила, что без нас ей будет лучше, и теперь нам придется жить без нее. Возможно, однажды, вы встретитесь снова.

Я сознательно обманываю дочь. Подумать только, великий князь Ивар Стормс проявляет малодушие.

— Но я хочу к ней, хочу к маме, — девочка начинает плакать. — Я хочу к маме!

Я ловлю понимающие взгляды собравшихся. Они смотрят на меня тепло. Еще бы, ведь для них я за одну ночь потерял и жену и второго ребенка. Для них я убитый горем отец и муж. Они уже успели осыпать меня ворохом своих никчемных соболезнований, теперь они будут сверлить меня взглядами полными жалости.

Что ж, это придется перетерпеть.

Я вздыхаю и передаю Лили няньке, которая уже тянет руки, чтобы унести капризное дитя.

Лили мало лет, она быстро забудет мать. Это хорошо, если же нет, придется отослать ее, как я и планировал. Видеть ее каждый день с одной стороны приятно, это моя кровь, моя плоть. Но с другой стороны, она слишком сильно похожа на мать. Невозможно смотреть на нее и не помнить глаза Элис в ту ночь, ее слезы, ее крик отчаяния.

Нет. Я не мог поступить иначе. Она не оставила мне выбора. Она предала меня и я сделал все так, как нужно.

Но на сердце все равно пустота, словно из жизни выдернули что-то важное, что-то постоянное, чего не замечал, а стоило убрать, как стало ясно, что без этого тяжело.

Как же долго горит это проклятое дерево. Мне хочется обернуться в дракона прямо сейчас, несмотря на запрет, и добавить костру пламени, чтобы все поскорее закончилось.

Минуты тянутся бесконечно долго, солнце уже заходит и становится темно, а костер все еще догарает. Я должен быть здесь. Я должен дождаться, когда последний язык пламени исчезнет. Только тогда душа умершего считается покинувшей этот мир без остатка.

Когда костер, наконец, догарает, на небе уже давно светят звезды. Они особенно ярки сегодня, едва не выжигают глаза своим светом.

Собравшиеся безмолвно прощаются со мной,едва заметно кланяясь и складывая руки в подобающем жесте.

Последним ко мне подходит барон Ридли. Он единственный осмеливается вымолвить слово, как мой ближайший друг и соратник, с которым я проходил и школу и академию.

— Держись, друг мой, ради дочери, ради памяти об Элис. — Она была прекрасной женщиной, видит бог, она не заслужила такой участи. Он обнимает меня и хлопает рукой по моей спине. Я нехотя отвечаю на его объятия. Хотя предпочел бы, чтобы он как и все остальные ушел без лишних разговоров.

Сегодня он не весел, как обычно, не шутит и не язвит. Пожалуй, сегодня я впервые вижу молодого барона Ридли вполне серьезным.

— Я любил ее больше жизни, — говорю я, — эту утрату не восполнить.

— Да, понимаю тебя, скажу тебе честно, я в жизни не видел и не знал женщины прекраснее. Она была душой нашего княжества, такая доброта, такая красота. Когда я узнал о ее смерти, я клянусь тебе, я чуть не зарезал слугу, который мне это сообщил. Я был убит горем.

В сумерках я вижу, как на его глазах наворачиваются слезы.

— Не знал, что вы были так близки, — говорю я сухо.

— Знаешь, всякий раз, когда вы гостили у нас, или мы встречались где-нибудь, словно солнце выходило из за туч. Жаль, очень жаль. А Лили, как должно быть тяжело малышке без матери, — продолжает говорить он, не обращая внимания на мои слова.

— Время пройдет, и она все забудет, — говорю я с трудом скрывая раздражение.

— Да, дети быстро забывают, не то, что взрослые.

Я смотрю ему в глаза и мне кажется, что я вижу в них какой-то странный огонек. Словно он хочет сказать что-то но не решается. Проходит мгновение, и он отводит взгляд.

— Спокойной ночи князь, — говорит он, — как всегда, ты знаешь, любая помощь, какая возможна… Я весь к твоим услугам.

— Спасибо, — говорю я, и когда он уходит, я задумчиво гляжу ему вслед.

Может ли он знать что-то? Он дразнил меня, или мне показалось? Но зачем ему это делать? Что если он как-то разнюхал о том, что на самом деле случилось той ночью?

Я стираю ладонью пепел с лица. СОзнание играет со мной в злые игры. Я не сплю уже четвертый день. Мне нужно поспать. Ридли мой друг, конечно он переживает смерть Элис, они же были знакомы. Нет смысла подозревать его в чем-то.

Но что если она путалась с ним?

Он по всем представлениям женщин красив, богат, знатного рода, могла ли она пойти на это с ним?

Жестокое чувство ревности и злобы начинает подниматься с самых глубин моего сердца. Каким соловьем он разливался. Разве так говорят о покойной жене друга? А что если он знает о ребенке? Нет… Это бред.. Ридли не мог так поступить со мной.

Только не он.

Но что если все-таки он?

Нужно выяснить наверняка.

9

— Привал, — будит меня грубый мужской голос, доносящийся издали. — Лошадям нужно отдохнуть. Мать Плантина, скажите девкам, чтобы набрали хвороста.

Повозка стоит на месте, снаружи уже утро. Я не заметила, как уснула, прижавшись к Клементине. Я пытаюсь разогнуьть ноги, но их прошивает безумная боль, поза в которйо я сидела, удар об землю и переохлаждение явно не прошли даром.

Я как-то отрешенно смотрю на зевающую старуху, которая вываляла меня в грязи ночью и запоминаю мельчайшие детали ее лица.

— Только память, нужно сохранить все, что осталось, — твержу я про себя слова, которые слышала в бреду. — Волосы отрастут, память останется, и они заплатят.

Она заплатит. Обязательно.

— Чего уставилась, сиятельство? — язвительно рявкает мать Плантина. — Злишься за ночной урок? Ну и дура, ты должна быть благодарна богу, что он послал меня тебе. Рядом со мной ты научишься скромности, благочестию и спасешь свою душу… Если выживешь.

Я опускаю взгляд и смотрю на свои грязные босые ноги. Теперь такие же, как ноги всех остальных в этой повозке, не считая монашки, которая одета в хорошие сапоги из дорогостоящей блестящей кожи.

— Я чувствую, что ты уже рвешься отстоять свое право на еду. Это похвально. Я скажу вам, как будет.

Она достает из сумки, висящей на ручке кресла, на котором она сидит, маленькие песочные часы, переворачивает их и говорит громко, ведь только то мы ценим, и за то благодарны, что дается нам с трудом и потом:

— Пятнадцать минут, кто принесет меньше всех хвороста, тот не будет сегодня есть. Кто принесет больше всех, тому достанется мясо. Кто опоздает, тот будет идти за повозкой пешком. Ну а если кого из вас съедят местные звери, значит такова судьба.

От упоминания еды, в животе у меня урчит и все внутри начинает скручивать от голода. Все девушки тут же вскакивают со своих мест и по очереди выпрыгивают из повозки.

— Пойдем, — говорит Клементина, и тянет меня к выходу. Я прихрамывая слезаю с повозки и морщусь от боли.

Мы торопливо идем к деревьям и я ловлю на себе неприязненные взгляды девушек, особенно той, что хохотала надо мной ночью громче всех. Ее лицо я тоже постаралась запомнить. Колючая трава впивается в нежную кожу ног, оставляя мелкие порезы, которые тут же начинают кровоточить, но я не обращаю внимания, раз за разом прокручивая в голове одни и те же слова.