Красная граница

Отец Джеймса умер от сердечного приступа за три года до старта миссии, так и не дожив до момента, когда его сын официально вошёл в состав экипажа первой марсианской экспедиции. Джеймс узнал об этом решении отбора комиссии спустя восемь месяцев после похорон, и первым его порывом было подняться на крышу родительского дома в Мейплвуде — дом к тому времени уже продали, но новые владельцы, узнав историю семьи, без колебаний разрешили ему это сделать, — и найти ту самую красноватую точку на вечернем небе.

— Я лечу, пап, — сказал он тогда в пустоту холодного осеннего неба, чувствуя себя одновременно нелепо и абсолютно уверенно в правильности этого разговора с самим собой. — Наконец-то, спустя столько лет, я туда лечу.

Мать Джеймса дожила до старта, хотя здоровье её к тому моменту уже пошатнулось настолько, что путешествие в Техас на церемонию старта далось ей с большим трудом. Она сидела в инвалидном кресле в специально отведённой для семей экипажа зоне наблюдения, кутаясь в плед, несмотря на техасскую жару, и до последней секунды не отрывала взгляда от корабля, увозящего её сына в такую даль, какую сама она в детстве, выросшая в тех же местах, где сын позже нашёл свою красноватую точку на небе, не могла себе даже вообразить.

— Он всегда говорил тебе, что это возможно, — прошептала она сама себе, когда столб огня оторвал корабль от земли и унёс его в утреннее небо. — А я всегда боялась, что он окажется прав.

Патриция Хардинг скончалась спустя четырнадцать месяцев после старта миссии, ещё до того, как её сын успел ступить на поверхность Марса, — тихо, во сне, в собственной постели, в присутствии младшей сестры Джеймса, которая держала телефон включённым на связи со станцией Брэдбери в момент, когда пришла новость, чтобы брат мог хотя бы услышать голос сестры в тот трудный час, раз уж не мог оказаться рядом физически.

Джеймс получил это известие на сто восемьдесят третий день полёта, за пятьдесят четыре дня до посадки. Он заперся в своей тесной каюте на два часа — единственный раз за всю миссию, когда командир корабля позволил себе полностью выпасть из общего распорядка, — и никто из экипажа не потревожил его, включая АРИА, которая молча отменила все запланированные на это время задачи командира без единого вопроса, руководствуясь заложенным в неё пониманием момента, требующего тишины, а не протокола.

Когда Хардинг наконец вышел из каюты, лицо его было спокойным, хотя глаза выдавали недавние слёзы.

— Она видела старт, — сказал он собравшемуся экипажу тихо, но твёрдо. — Она видела, как я улетаю к той точке, на которую отец показывал мне, когда я был ребёнком. Это больше, чем многие люди получают в жизни. Я в порядке. Правда в порядке. Давайте продолжать работу.

Именно поэтому годы спустя, стоя у смотрового окна обсерватории станции Брэдбери и глядя на голубой марсианский закат, Джеймс Хардинг иногда позволял себе мысль, которой не делился ни с кем, даже с Рэйчел, даже с ближайшими друзьями по экипажу: что где-то там, за миллионами километров пустоты, за пределами человеческого понимания того, что вообще происходит после смерти, его родители, возможно, каким-то образом видят это же самое небо его глазами — и гордятся тем упрямым, невозможным решением полувековой давности сделать то, что казалось невозможным маленькому мальчику с биноклем на крыше дома в Огайо.

Глава 12. Инженер и директор

История Итана Уокера и Рэйчел Беннетт началась задолго до того, как кто-либо из них произнёс вслух слово «Марс» в серьёзном контексте — на самом деле, она началась в скромной аудитории инженерного факультета университета Пердью, где оба, будучи аспирантами, оказались в одной исследовательской группе, работавшей над темой, которая тогда казалась куда менее романтичной, чем межпланетные путешествия: эффективность теплозащитных материалов для атмосферного входа.

— Ты пишешь формулы так, будто злишься на них, — заметила Рэйчел однажды поздним вечером в лаборатории, наблюдая, как Итан яростно исписывает доску мелом, зачёркивая уже третий вариант расчёта теплового потока.

— Я не злюсь на формулы, — раздражённо ответил он, не оборачиваясь. — Я злюсь на то, что модель постоянно расходится с экспериментальными данными на восемь процентов, и я не понимаю почему.

— Может, потому что ты не учитываешь турбулентность пограничного слоя при таких числах Маха?

Итан замер, глядя на доску, затем медленно обернулся к темноволосой аспирантке, которую до этого вечера считал просто ещё одной коллегой по общему научному руководителю.

— Покажи, — сказал он, протягивая ей мел.

Тем вечером они просидели в лаборатории до трёх часов ночи, полностью переработав модель, и к моменту, когда сторож пришёл закрывать здание, оба поняли, что нашли не просто удачное профессиональное партнёрство, но что-то значительно более важное для обоих.

Поженились они спустя четыре года, вскоре после защиты докторских диссертаций — Итана по термодинамике атмосферного входа, Рэйчел по системному проектированию сложных космических миссий, — и оба практически сразу устроились на работу в только формирующуюся программу пилотируемого исследования Марса, тогда ещё известную под скромным рабочим названием «Проект Горизонт», задолго до того, как она обрела своё окончательное имя и государственное финансирование в нынешнем масштабе.

— Знаешь, что забавно? — сказала как-то Рэйчел мужу спустя примерно шесть лет совместной работы над проектом, оба к тому моменту уже занимали руководящие позиции в разных, но тесно связанных направлениях программы. — Мы буквально проектируем миссию, в которой один из нас должен будет остаться на Земле, пока другой, если у нас всё получится, окажется на другой планете. Мы никогда специально это не обсуждали, но подразумевали с самого начала, что кто-то из нас полетит, а кто-то останется.

— Я всегда думал, что полечу я, — признался Итан. — Не потому, что ты не справишься лучше. Просто потому что не мог представить себя человеком, который отправит тебя туда, а сам останется ждать здесь.

— А я всегда думала наоборот, — ответила Рэйчел с грустной полуулыбкой. — Что не смогу быть той, кто отправляет тебя, оставаясь сама на безопасной земле.

В итоге решение приняла не романтика, а суровая логистика отбора экипажа: медицинская комиссия обнаружила у Итана небольшую, но клинически значимую аритмию сердца — состояние, совершенно безопасное для жизни на Земле, но представлявшее неприемлемый риск в условиях длительного космического полёта с ограниченными медицинскими возможностями на борту. Рэйчел прошла все этапы отбора без единого замечания.

— Мне жаль, — сказала она мужу в тот вечер, когда результаты медкомиссии стали окончательными, обнимая его на кухне их небольшого дома в пригороде Хьюстона.

— Не извиняйся, — тихо ответил он, уткнувшись лицом в её волосы. — Я провёл десять лет, работая над тем, чтобы кто-то смог туда полететь. Я просто не предполагал, что это будешь ты, а не я. Но, честно говоря, я рад, что это будешь ты. Я буду знать, что дело в надёжных руках.

Первые несколько месяцев после старта «Фридом-1», в котором Рэйчел изначально не участвовала, оставаясь на Земле руководить наземной поддержкой вместе с Итаном, дались обоим тяжело в силу совершенно других причин: программа резко расширялась, добавлялись новые полёты, а вместе с ними — обсуждение того, полетит ли Рэйчел вторым рейсом, теперь уже как полноценный колонист, а не только наземный координатор.

— Я хочу полететь, Итан, — сказала она ему однажды вечером, спустя восемь месяцев после старта первой экспедиции, когда данные о состоянии станции Брэдбери уже начали поступать регулярно. — Не потому что мне надоела жизнь здесь, с тобой. А потому что я вложила в эту программу пятнадцать лет своей жизни, и часть меня будет вечно жалеть, если я не увижу то, что мы создали, собственными глазами хотя бы раз.

Итан долго молчал в тот вечер, глядя в окно их кухни на обычные, будничные огни Нью-Канаана.

— Тогда лети, — сказал он наконец. — Я останусь здесь и буду держать всё под контролем с этой стороны, как и планировал изначально. Просто обещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что мы найдём способ сделать эту связь работающей, несмотря на двадцать миллионов километров между нами. Не знаю пока как именно. Но найдём.

И они нашли — не идеальный способ, но достаточно рабочий: ежевечерние сеансы связи, ставшие священным ритуалом для обоих, невзирая на растущую задержку сигнала; общий цифровой дневник, куда оба писали короткие заметки в течение дня, чтобы делиться моментами, которые не укладывались в формат официального видеозвонка; и негласное правило никогда не заканчивать разговор на неразрешённом споре, даже если для этого приходилось нарушать протокол ограниченного времени связи.

Спустя два года после старта Рэйчел, находясь уже на станции Брэдбери, призналась мужу в одном из вечерних сеансов связи, что порой чувствует странную, почти болезненную раздвоенность.