ДРЕВО И КОРСИКАНЕЦ

- Я знаю, Петро, я знаю, я чувствую то же самое, я знаю, что этот мир - только передышка, только затишье перед бурей, только обман, который должен усыпить нашу бдительность. Но мы - воины, мы солдаты, мы подчиняемся приказам, и наша вера - с нами, она наша опора и наш щит, она наше оружие и наша защита. Господь не оставит нас, даже если мир - это всего лишь передышка перед бурей, даже если это только затишье перед великой грозой, даже если мы знаем, что враг готовится к нападению. Мы должны быть готовы, мы не должны расслабляться, мы не должны верить в этот обман, мы должны быть начеку и молиться, чтобы Господь дал нам силы выстоять в час испытания.

Он сжал в руке нательный крест, который висел у него на груди - тот самый, отцовский, переданный от прадеда Емельяна, который брал Берлин в тысяча семьсот шестидесятом году, который был свидетелем всех их побед и поражений, всех их радостей и печалей, всех их надежд и разочарований. Этот крест был его опорой и напоминанием о том, что Берёзовы всегда выстаивают, даже когда всё вокруг рушится, даже когда мир рушится на глазах, и что вера их сильнее любого обмана, сильнее любого врага, сильнее самой смерти, сильнее всех тех испытаний, которые могут выпасть на их долю.

Прошло два года, два долгих, томительных года, которые казались вечностью, и тень обмана, заключённого в Тильзите, начала сгущаться над Европой, становясь всё более тёмной и зловещей, как туча перед грозой, как та тьма, которая опускается на землю и не даёт видеть ни солнца, ни звёзд. Наполеон, как и предсказывал отец Александр, нарушил условия мира, и его вероломство, его предательство стало очевидным для всех, кто ещё сомневался в его истинных намерениях, для всех, кто ещё надеялся, что можно договориться с этим человеком. Он захватил герцогство Ольденбургское - владение, которое должно было оставаться нейтральным, которое было гарантией мира, которое было символом того, что договорённости соблюдаются, и этот акт агрессии, этот беззастенчивый захват, как удар молнии, потряс весь мир, заставив сердца людей сжаться от страха и гнева, от той боли, которая бывает у людей, когда они понимают, что их предали и обманули.

Александр I чувствовал себя обманутым, и его душа, ещё недавно полная надежд на мир, на ту справедливость, которая так нужна была уставшей Европе, теперь была полна той горькой, разъедающей обиды, которая бывает у людей, когда они понимают, что их предали, когда они понимают, что их вера была попрана, когда они понимают, что они стали жертвой обмана, и в Петербурге началась подготовка к той войне, которую все уже предчувствовали, к той войне, которая должна была решить судьбу России, к той войне, которая должна была стать последней и решающей.

В храме Спаса на Крови отец Александр Берёзов стоял у амвона, и его голос, когда он читал послание императора, был твёрд и печален, и каждое слово его падало в сердца прихожан, как камень в воду, оставляя за собой круги боли и гнева, круги той боли, которая не находит выхода и не даёт человеку покоя:

- Братья и сёстры! Наполеон нарушил мир, он показал своё истинное лицо, он сбросил маску друга и союзника, он обнажил свою истинную сущность, которая была скрыта под маской дружелюбия и доброжелательности. Он захватил земли, которые мы считали нашими союзниками, которые были под нашей защитой, и он смеётся над нас, над нашей верой и нашей честью, над нашими договорами и нашими обещаниями, над нашей наивностью и нашей доверчивостью. Готовьтесь к войне, ибо Господь испытывает нас, Он даёт нам испытания, чтобы мы стали сильнее, чтобы наша вера окрепла, чтобы мы стали достойны Его милости, чтобы мы могли выстоять и не сломаться под тяжестью этих испытаний.

В церкви воцарилась та глубокая, тяжёлая тишина, которая бывает перед великими событиями, когда сердца людей замирают в ожидании, и она нарушалась лишь плачем старухи у иконы, которая рыдала, прижимая руки к груди, и её голос, дрожащий и отчаянный, разрывал тишину, проникая в каждое сердце, в каждую душу:

- Опять война, батюшка, опять будут убивать наших детей, наших мужей, братьев, отцов, опять будут гореть дома и разрушаться церкви. Сколько можно страдать? Сколько можно терпеть? Сколько слёз ещё прольётся на этой земле, сколько крови ещё будет пролито, сколько душ ещё уйдёт к Богу?

Отец Александр спустился с амвона, и его шаги были медленными и тяжёлыми, как у человека, который несёт на своих плечах непосильный груз, который чувствует тяжесть ответственности за тех, кто ищет у него утешения. Он подошёл к ней, взял её за руку, и его рука, сухая и тёплая, с той доброй, отеческой нежностью, которая бывает у старых священников, которые знают, как утешить страждущую душу, сжала её ладонь, и он сказал, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его надежда, вся его любовь к этим людям, которые искали у него утешения, которые верили ему и надеялись на него:

- Не плачь, матушка, не отчаивайся, не позволяй горю сломить тебя, не дай печали завладеть твоим сердцем. Господь защитит нас, Он не оставит нас, Он будет с нами в этот трудный час, Он будет нашей опорой и нашей защитой. Мы - русские, мы - православные, мы выстоим, как выстаивали всегда, как выстаивали наши предки перед лицом любых врагов, перед лицом самых страшных испытаний. Бог не оставляет тех, кто верит, и наша вера - наша сила, наше оружие, наш щит, наша надежда и наше спасение.

Она перекрестилась, и в её глазах, влажных и испуганных, с той глубокой, искренней верой, которая живёт в сердце каждого русского человека, мелькнула та надежда, которая бывает у людей, когда они слышат слова утешения, когда они понимают, что они не одни, что их не бросили, что их не забыли.

Егор получил письмо от отца, которое его товарищ принёс из обоза, и его сердце, когда он увидел знакомый почерк, те буквы, которые он знал с детства, забилось чаще, как птица в клетке, готовая вырваться наружу, готовая взлететь и унестись к тем, кто ждал его дома. Он разорвал конверт дрожащими руками, и его глаза пробежали по строкам, по тем словам, которые были написаны рукой его отца, по тем словам, которые были полны любви и тревоги, и каждое слово, каждая буква отдавались в его душе, как эхо, как голос из прошлого, как тот голос, который он слышал в детстве и который всегда успокаивал его:

«Сын мой, Наполеон обманул императора, и война неизбежна, она уже на пороге, она уже стучится в наши двери, она уже зовёт нас на поле брани. Ты в армии, ты защищаешь веру и Отечество, ты на передовой, и от тебя зависит многое, от тебя зависит судьба не только твоя, но и всей России. Помни: твой крест - от прадеда Емельяна, и он брал Берлин с верой в Бога, с молитвой на устах, с крестом в руках и с верой в сердце. И ты возьми Берлин, если придётся, если враг дойдёт до нас, если он переступит наши границы, если он попытается отнять у нас нашу веру и нашу свободу. Молись и держись, сын мой, не отступай, не сдавайся, не предавай, не теряй веры, даже когда кажется, что всё потеряно. Берёзовы не сдаются, они не предают, они идут до конца, чего бы это ни стоило, они не теряют надежды, даже когда смерть смотрит им в глаза. Твой отец, священник Александр».

Егор прижал письмо к своему сердцу, к тому месту, где билась его душа, где жила его вера, где была его любовь к семье и к Родине, и спрятал его на груди, рядом с крестом, рядом с тем крестом, который был символом его веры и его рода, который был его опорой и его защитой. К нему подошёл Петро, и его голос был тих, но в нём слышалось то любопытство, которое бывает у людей, когда они хотят понять, что движет другими, и та тревога, которая жила в душе каждого солдата, который знал, что война уже близко:

- Что пишут из дома, Егор? У тебя лицо такое, как будто ты что-то важное узнал, как будто ты увидел что-то, что изменило твою жизнь, как будто ты услышал что-то, что перевернуло весь твой мир.

Егор поднял голову, и в его глазах была та решимость, которая рождается только из веры, из той глубокой, непоколебимой веры, которая не нуждается в доказательствах, которая не боится никаких испытаний, и его голос был твёрд и спокоен, как у человека, который знает, что он должен делать, который не сомневается в правильности своего пути:

- Война будет, Петро, она уже на пороге, она уже здесь, она уже дышит нам в спину. Мы должны быть готовы, мы не должны упустить ни минуты, ни секунды, ни мгновения. Наполеон идёт на Россию, и мы встретим его как надо, встретим его с молитвой и с оружием в руках, с верой в сердцах и с памятью о наших предках. С Божьей помощью, с верой в наших сердцах, с памятью о наших предках, которые тоже стояли за Россию и не сдавались.

Он достал крест, тот самый, от прадеда Емельяна, и его губы коснулись холодного металла, и он прошептал ту молитву, которую читали его предки перед каждой битвой, ту молитву, которая давала им силы идти вперёд, не останавливаться, не падать, не терять надежды. Он был готов к бою, ибо знал - Берёзовы не отступают, они не сдаются, они идут до конца, чего бы это ни стоило, ибо за ними правда, за ними Бог, за ними их предки, которые ждут от них подвига.

Весна тысяча восемьсот двенадцатого года пришла на Россию с той особенной, тревожной красотой, которая бывает только перед великими потрясениями, когда природа цветёт и благоухает, а люди чувствуют, что их мир вот-вот рухнет, что их жизнь вот-вот изменится навсегда. В Петербурге готовились к войне, и эта подготовка была как дыхание перед бурей, как-то затишье, которое бывает перед тем, как ураган обрушится на землю и сметёт всё на своём пути. Храм Спаса на Крови был полон народу - офицеры, солдаты, их семьи, простые горожане, старые и молодые, богатые и бедные - и их лица, бледные и встревоженные, с той глубокой, щемящей тревогой, которая бывает у людей перед лицом великой опасности, когда они не знают, что их ждёт впереди, были обращены к алтарю, к тем святым ликам, которые смотрели на них с вековой мудростью и печалью, которые видели столько войн и столько страданий.

Отец Александр Берёзов стоял у алтаря, и его голос, когда он возносил молитву, разносился под сводами храма, проникая в каждое сердце, в каждую душу, поднимаясь к небу, как тот дым ладана, который смешивается с молитвами верующих и доходит до самого Бога:

- Господи, защити Россию от нашествия врага, защити нашу землю от тех, кто хочет попрать нашу веру и наши святыни, кто хочет уничтожить наши храмы и наши семьи, кто хочет стереть нас с лица земли! Даруй нам победу над безбожником Наполеоном, над тем, кто не знает ни страха Божьего, ни жалости, ни милосердия! Сохрани наших воинов и дай им силы и мужество, дай им веру, чтобы они не дрогнули в час испытания, чтобы они не отступили перед лицом врага! Ты - наша надежда и наша защита, Ты - наш щит и наше оружие!

Все пали на колени, и их движение было единым и стройным, как движение одного огромного, живого организма, как тот единый порыв веры, который объединяет всех в один миг, и они крестились, и их руки, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, были как крылья, как те крылья ангелов, которые охраняют Россию, которые не дают ей погибнуть. Отец Александр поднял крест, и его голос, когда он благословлял народ, звенел под сводами храма, как колокол, как тот трубный глас, который возвещает о начале великого сражения, о начале той битвы, которая должна была решить судьбу России и всей Европы:

- Идите с Богом, воины! Защищайте веру и Отечество, защищайте свои дома и свои семьи, защищайте тех, кто не может защитить себя сам! Мы молимся за вас каждый день, каждую минуту, каждое мгновение, каждое дыхание. Помните: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». Идите и не бойтесь, ибо Господь с вами, и Он не оставит вас, и Он дарует вам победу, если вы будете верить и не сомневаться.

Люди плакали, и их слёзы были слезами скорби и надежды, слезами тех, кто провожает своих близких в неизвестность, но в их глазах горела та вера, которая была сильнее любого страха, сильнее самой смерти, сильнее всех тех испытаний, которые могли выпасть на их долю. Они были готовы к испытаниям, которые принесёт война, ибо знали, что Господь с ними, что Он не оставит их, что Он даст им силы выстоять, что Он не даст им погибнуть в этом страшном испытании.

Ночь перед отъездом Егора на фронт была тихой и тревожной, и звёзды, мерцая в тёмном небе, казались далёкими и холодными, как те огни, которые зажигаются в чужих домах, когда ты уходишь в неизвестность, когда ты не знаешь, вернёшься ли ты обратно. Он стоял у иконы в своём доме при храме, и его мать Надежда молилась рядом, перебирая чётки, которые передавались в их роду от прабабушки, и её губы шептали слова, которые знали все женщины их рода, те слова, которые передавались от матери к дочери через поколения, и её лицо, бледное и испуганное, с той глубокой, материнской болью, которая бывает у женщин, провожающих своих сыновей на войну, когда они не знают, увидят ли их снова, было освещено светом лампады, которая горела перед иконой, и в этом свете, в этих слезах, была вся её любовь и вся её вера.

Отец Александр вошёл в комнату, и его шаги были тихими, как шаги человека, который не хочет нарушить святость момента, и он посмотрел на сына, и его голос, когда он заговорил, был тих, но в нём слышалась та твердая отцовская любовь, которая не знает сомнений, которая готова отпустить своего ребёнка в бой, даже если сердце разрывается от боли, даже если душа плачет от страха:

- Сын, ты готов? Ты готов к тому, что ждёт тебя впереди, к тем испытаниям, которые выпадут на твою долю, к той судьбе, которую ты должен принять? Ты готов к смерти и к жизни, к победе и к поражению, к радости и к горю?

Егор повернулся к отцу, и в его глазах была та же решимость, что и у его предков, та же стальная, непоколебимая решимость, которая не знает страха, которая не знает сомнений, и его голос был твёрд, как сталь, закалённая в огне, как тот клинок, который он носил на поясе и который никогда не подводил его в бою:

- Готов, батюшка, готов, как никогда, готов к тому, что ждёт меня впереди, к тем испытаниям, которые я должен пройти. Я не боюсь смерти, ибо знаю, что смерть - это переход к вечной жизни, что она не конец, а начало, что она не тьма, а свет. Я боюсь только одного - предать веру и Родину, предать тех, кто ждёт меня дома, предать память моих предков, предать тех, кто верит в меня и молится за меня.

Отец Александр подошёл к нему, и его руки, сухие и тёплые, с той силой, которая даётся только верой, обняли сына, и он сказал, и его голос был тих, но в нём слышалась вся его вера, вся его любовь, вся его надежда на то, что он увидит его снова, что он обнимет его, что он скажет ему, как сильно он его любит:

- Ты - Берёзов, сын мой, ты - воин Христов, ты - защитник веры и Отечества, ты - продолжатель нашего рода и нашей веры. Иди и помни: «Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за други своя». Твои предки стояли за Россию, и ты должен стоять, не отступая, не сдаваясь, не предавая, не теряя веры, даже когда всё будет против тебя.

Егор поцеловал крест, старый и потёртый, с выщербленными краями, который висел у него на груди, простился с семьёй, и его шаги, когда он вышел в ночь, были твёрды и уверены, как у человека, который знает свой путь, который не сомневается в правильности своего выбора. Колокола храма звонили, провожая его, и их звон, чистый и печальный, разносился над городом, над домами, над рекой, над всей этой землёй, прощаясь с тем, кто уходил на войну, с тем, кто шёл защищать свою веру и свою родину. На западе уже чувствовалось дыхание войны, её холодное, ледяное дыхание, и на груди Егора висел крест прадеда Емельяна, и он знал - он защитит Россию, как защищали её его предки, как защищал её его прадед, который брал Берлин и не сдался, который сохранил свою веру и свою честь, и передал их своим потомкам. Берёзовы не сдаются, и они будут идти до конца, чего бы это ни стоило, ибо за ними стоит их вера, их родина и их любовь, которая сильнее войны, сильнее смерти, сильнее всего, что может встать на их пути.

Глава 3. Интриги при дворах

Петербург, тысяча восемьсот десятый год, стоял в той поре ранней, но уже чувствительной зимы, когда мороз, ещё не лютый, но уже пронизывающий, схватывает Неву тонким, хрупким ледком, который хрустит под ногами и звенит, как тонкое стекло, а воздух становится таким прозрачным и звенящим, что каждый звук, каждый шорох, каждый скрип полозьев по мостовой слышен за версту, как будто сам город замер и прислушивается к тому, что происходит в его сердце. Зимний дворец, этот огромный, величественный символ русской имперской власти, стоял в морозной дымке, и его окна, освещённые сотнями свечей, горевших в массивных серебряных канделябрах и хрустальных люстрах, казались глазами, глядящими в ночь, глазами того самого гигантского, живого существа, которое следило за судьбами миллионов людей, которое дышало историей и вершило судьбы народов. В зале совета, том самом зале, где решались судьбы народов, где вершилась история, где принимались решения, от которых зависели жизни тысяч и тысяч людей, было сумрачно, несмотря на сотни свечей, горевших в массивных серебряных канделябрах, и их свет, жёлтый и трепетный, с тем особым, живым мерцанием, которое бывает только у настоящего воска, отражался в позолоте лепнины и мраморе колонн, в хрустале люстр и в глазах собравшихся, но не мог разогнать те глубокие тени, которые, казалось, залегли в каждом углу, в каждой складке тяжёлых портьер, в каждой морщине на лицах присутствующих, в каждом их взгляде, в каждом их движении.

Император Александр I стоял у большой карты Европы, развёрнутой на массивном дубовом столе, и его лицо, некогда моложавое и безмятежное, с той особенной, мечтательной красотой, которая была свойственна ему в молодости, теперь было напряжённым, глаза - усталыми и воспалёнными от бессонных ночей и постоянных тревог, от той тяжести, которая лежала на его плечах и не давала ему покоя ни днём, ни ночью. Он выглядел постаревшим за последние годы: морщины залегли вокруг его глаз, как следы бессонных ночей и тяжёлых раздумий, как те глубокие борозды, которые оставляет время на лице человека, несущего непосильный груз, а в висках, некогда тёмных, уже пробивалась седина, и эта седина, серебряная и заметная, была как напоминание о тех тяжелых решениях, которые ему приходилось принимать, о той ноше, которая лежала на его плечах и которая с каждым днём становилась всё тяжелее и невыносимее.

- Господа, - сказал он, и голос его, обычно звонкий и уверенный, с той командирской ноткой, которая появлялась у него в минуты решимости, звучал глухо, как у человека, который уже устал от борьбы, от той бесконечной, изнурительной борьбы, которая длилась годами и которая, казалось, не имела конца, - Наполеон обманул нас, он показал своё истинное лицо, он сбросил маску друга и союзника, он обнажил свою истинную сущность, которая была скрыта под маской дружелюбия и доброжелательности. Он захватил герцогство Ольденбургское, он угрожает Швеции, он открыто готовится к войне с нами, к той войне, которую мы так долго пытались предотвратить, которую мы так долго откладывали, надеясь, что рассудок возобладает над гордыней. Мы должны быть готовы к тому, что грядёт, мы должны быть готовы к самому худшему, к тому, что может разрушить всё, что мы строили веками. Я не хочу войны, я никогда не хотел её, ибо знаю цену крови и страданий, знаю, сколько слёз проливается на полях сражений, но я не могу позволить этому корсиканскому выскочке уничтожить Россию, попрать нашу веру и наши святыни, стереть с лица земли то, что создавалось веками, то, за что умирали наши предки.

Генералы, стоявшие вдоль стен, с их суровыми, обветренными лицами, на которых были запечатлены годы военных походов, склонили свои головы в знак согласия, и их лица, непроницаемые и серьёзные, с той внутренней сосредоточенностью, которая бывает у людей, готовых к бою, выражали ту готовность к бою, которая живёт в сердцах настоящих воинов, которые не боятся ни смерти, ни врага. Министры перешёптывались, и их голоса, тихие и тревожные, с той особенной, нервной интонацией, которая бывает у людей, когда они чувствуют, что их мир рушится, сливались в тот тихий, гулкий шум, который бывает в залах перед принятием важных решений, когда судьба страны висит на волоске, когда каждый сказанный вслух может изменить всё.

Один из них, немецкого происхождения, граф Ланжерон, человек с острым, цепким умом и холодным сердцем, с тем расчётливым, прагматичным складом ума, который был свойственен многим иностранцам на русской службе, которые видели в России лишь поле для своей карьеры, шагнул вперёд, и его голос, когда он заговорил, был расчётлив и спокоен, как у человека, который взвешивает все «за» и «против», который не поддаётся эмоциям и руководствуется только холодным рассудком:

- Ваше Величество, может быть, стоит попытаться договориться с Наполеоном, пока ещё есть время, пока его армия ещё не перешла границы, пока ещё можно остановить эту войну, которая может стать катастрофой для всей Европы? Он силён, его армия считается непобедимой, и он уже подчинил себе половину Европы, и никто не может остановить его, никто не может противостоять его мощи. Мы можем уступить ему часть земель, сохранив остальное, и избежать кровопролития, избежать той бойни, которая неизбежно начнётся, если мы вступим с ним в открытое столкновение, если мы бросим ему вызов, которого он ждёт.

Александр резко повернулся, и в его глазах, только что усталых и тусклых, с той глубокой, ноющей усталостью, которая бывает у людей, несущих непосильный груз, вспыхнул тот огонь, который бывает у людей, когда они слышат то, что не могут вынести, когда они сталкиваются с предательством или трусостью, когда они видят, что их вера и их убеждения попираются. Его голос, когда он заговорил, был резок и звонок, как удар хлыста, как тот звук, который заставляет людей вздрагивать и сжиматься, который не терпит возражений и не допускает сомнений:

- Договориться? С тем, кто попирает церкви, грабит монастыри, убивает священников и издевается над нашей верой, над тем, что для нас свято, над тем, что мы считаем самым дорогим? С тем, кто считает себя Богом и ставит себя выше всего святого, кто смеётся над нашими святынями и нашими обычаями, кто презирает всё, что нам дорого? Я не могу предать веру и Россию, я не могу предать память моих предков, я не могу предать тех, кто верит в меня, кто надеется на меня, кто ждёт от меня защиты. Мы будем воевать, и пусть Господь будет нам судьёй, и пусть Он рассудит, кто прав, а кто виноват, и пусть Он дарует победу тому, кто идёт по пути правды.

Он перекрестился на икону Спасителя, висевшую в углу, на тот святой лик, который смотрел на него с вековой мудростью и печалью, который видел столько войн и столько страданий, и его рука, поднимаясь ко лбу, груди и плечам, была тверда и уверена, с той решимостью, которая рождается только из веры, из той веры, которая не знает сомнений и не боится испытаний. Затем он вышел из зала, оставляя за собой ту глубокую, тяжёлую тишину, которая бывает после того, как сказано последнее слово, после того, как решение принято и пути назад нет, после того, как судьба страны определена и история сделала свой выбор.

Варшава, тот же год, но весна уже вступала в свои права, и воздух был наполнен запахом цветущих садов и молодой, зелёной травы, которая пробивалась сквозь ещё влажную землю, и птицы, вернувшиеся из тёплых краёв, пели свои звонкие, радостные песни, словно не ведая о тех тёмных тучах, которые собирались над Европой. Дворец, который Наполеон сделал своей временной резиденцией, был залит светом сотен свечей, и их отражения, словно живые искры, играли в хрустале люстр и зеркал, создавая ту ослепительную, почти сказочную роскошь, которая была его визитной карточкой, которая должна была внушать трепет и восхищение всем, кто входил в эти залы. Наполеон сидел на троне, и его лицо было спокойно, как у человека, который полностью уверен в своей силе, который знает, что никто не может бросить ему вызов, который привык к тому, что все вокруг него трепещут и повинуются, но в его глазах, серых и холодных, с тем стальным, немигающим блеском, который был его главным оружием, горел тот внутренний, ледяной огонь, который был его истинной сущностью, его душой и его двигателем, тот огонь, который не знает ни жалости, ни сострадания, ни милосердия.

Перед ним стояла польская делегация - магнаты в богатых, расшитых золотом мундирах, с орденами и лентами на груди, генералы с саблями на боку и орденами на груди, представители знати, чьи лица, бледные и взволнованные, с той смесью надежды и страха, которая бывает у людей, когда они отдают свою судьбу в чужие руки, когда они верят тому, кто обещает им свободу, но не знают, чего это будет стоить, были обращены к нему, как к спасителю, как к тому, кто может дать им то, чего они так долго ждали.

Наполеон улыбнулся, и его голос, когда он заговорил, звучал мягко, почти ласково, с той приторной сладостью, которая бывает у льстецов и обманщиков, которые знают, как обольстить и обмануть, но в этой мягкости чувствовалась та сталь, тот холодный, расчётливый ум, который был его главным оружием, его главным инструментом власти, который не знал ни жалости, ни сомнений: