Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 4. «Ведьмина злоба»

Даурания Торн

Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 4. «Ведьмина злоба»

Ведьма из Подмосковья.

«Тридесятая улица, дом 1.»

Книга 4. «Ведьмина злоба»

Глава 1. В которой на Тридесятой улице появляется новая беда, а в доме — новая сила

Лето на Тридесятой улице выдалось раннее, жаркое и до краёв наполненное тем особым, звенящим покоем, какой бывает только после долгой и страшной зимы. Дом, словно выдохнув после всех потрясений, расправил брёвна, задышал глубже, и его окна, выходившие на поляну, блестели так, будто их только что протёрли невидимой рукой. По утрам в траве, ещё не успевшей просохнуть от росы, копошились шмели, а в сирени у забора, как крошечные колокольчики, звенели синицы. Мир, недавно стоявший на краю, снова стал прочным, и от этого всем в доме — и людям, и зверям, и духам — было легко.

Алиса Митрофанова вышла на крыльцо, босая, с кружкой парного молока, и зажмурилась от солнца. Внизу, на траве, Буся и Уголёк устроили охоту на бабочку, которая, впрочем, вовсе не боялась и нагло кружила у них перед носом. Тёпа, развалившись в тени старой яблони, лениво следил за ними одним глазом, изредка зевая так, что усы у него подрагивали. Алёна и Сев сидели на лавке у калитки и о чём-то тихо разговаривали, и в их позах было то особенное спокойствие, какое бывает только у людей, переживших долгую разлуку и наконец нашедших друг друга. Андрон, как всегда, суетился по хозяйству: то поправлял покосившийся плетень, то сметал с дорожки несуществующую пыль, то просто стоял, подбоченившись, и смотрел на всё это с видом хозяина, у которого всё под контролем.

— Хороший день, — произнесла Алиса, ни к кому не обращаясь.

— Хороший, — отозвался Мирон, развалившийся на перилах. — Если не считать того, что Буся опять задумала какую-то глупость.

— Никакую не глупость! — тут же откликнулась Буся, на секунду отвлёкшись от бабочки. — Я хочу поймать её и назвать Марфой.

— Зачем тебе бабочка по имени Марфа?

— Потому что она такая же суетливая, как Заряна, когда ищет свои травы.

— Сравнила, — фыркнул Мирон. — Заряна хотя бы знает, что ищет. А ты носишься как угорелая.

— Я изучаю, — с достоинством ответила Буся и снова прыгнула.

Заряна, стоявшая у двери с корзинкой свежих трав, улыбнулась. Она только что вернулась с опушки, где собирала зверобой и мяту, и от неё пахло полем и летом. Перышко, сидевший на крыше, проводил её взглядом и, расправив крылья, мягко слетел вниз. Он стал поправляться после всех передряг, и его чёрные перья снова отливали синевой, как в тот день, когда он впервые появился у разлома.

— Пойдём завтракать? — спросил он, приземлившись у ступеней.

— Пойдём, — Алиса кивнула и вошла в дом.

Внутри было прохладно и пахло свежим хлебом, который Андрон поставил на стол ещё затемно. Завтрак на Тридесятой всегда был особенным ритуалом: все собирались вокруг большого дубового стола, каждый занимал своё место, и даже самые маленькие духи — Уголёк и Тёпа — сидели на лавке, как полноправные члены семьи. Сегодня говорили о пустяках: о том, что в лесу много черники, что у Сева наконец зажила старая рана на плече, что в деревне, говорят, появился новый кузнец, который умеет ковать подковы «на счастье». И только Алиса, слушая их, чувствовала лёгкое, едва уловимое беспокойство, как будто в дальнем углу комнаты кто-то тихонько постукивал пальцем по стене.

— Ты какая-то тихая, — заметил Мирон, который, как всегда, сидел у её ног. — Что-то случилось?

— Пока не знаю, — честно ответила Алиса. — Но как будто... как будто в воздухе что-то изменилось. Слышишь?

Мирон прислушался. Его уши медленно повернулись к окну, потом к двери, потом снова к Алисе.

— Птицы, — негромко произнёс он. — Они поют, но не так, как вчера. Словно осторожничают.

— Вот и я о том же, — Заряна отставила кружку. — Я утром, у ручья, слышала, как вода звенит иначе. Будто ей кто-то мешает. Но следов нет.

— Может, это просто лето, — предположила Алёна, отрываясь от лепёшки. — Всё меняется.

— Меняется, — согласился Сев, глядя в окно. — Но не всегда к лучшему.

Он произнёс это так, что все ненадолго притихли. Сев, выросший на севере, где земля была суровее, а двери — ближе, умел чувствовать приближение беды раньше других. Алиса посмотрела на него, но спрашивать не стала: если бы он знал что-то важное, он бы сказал.

После завтрака, когда Алиса уже собиралась выйти во двор, у калитки послышался шум. Кто-то громко кашлянул, потом раздался стук — не в дверь, а по деревянному забору, как будто стучавший не решался войти, но и уйти не мог. Андрон, ворча, отправился открывать и через минуту вернулся с женщиной.

Женщина была немолодая, худощавая, в тёмном платке, из-под которого выбивались седые пряди. На ней было старое, но опрятное платье, а в руках — плетёная корзина, доверху наполненная какими-то свёртками. Лицо её, изрезанное морщинами, было бледным, а глаза, светло-карие, смотрели на Алису с мольбой и страхом одновременно.

— Простите, что без зова, — заговорила она, и голос её был тихим, как шелест сухой травы. — Я из деревни Загорье. Меня зовут Любава. И у меня... у меня в доме завелось.

— Завелось? — Алиса переглянулась с Заряной. — Что именно?

— Сама не пойму, — Любава прижала корзину к груди. — То ли дух, то ли зверь, то ли что похуже. Но оно портит всё, к чему прикоснётся. Молоко киснет за час. Хлеб, только из печи, плесневеет к вечеру. А ночью... — она понизила голос, — ночью кто-то ходит по дому и смеётся. Не зло, но так, что мурашки.

— Это началось недавно? — спросила Заряна, подходя ближе.

— Неделю назад. И всё хуже. Вчера у меня в огороде все грядки перепутались: морковь выросла на грядке с луком, а лук — в парнике. Я его не сажала.

— А в доме что? — подал голос Мирон.

— В доме вещи переставляются. Утром нахожу сковороду в сундуке, а валенки — на печи. И запах. По всему дому запах полыни, хотя я её не держу.

— Полынь — это защита, — задумчиво произнесла Алиса. — Кто-то пытается отгородиться.

— От кого? — испуганно спросила Любава.

— Это нам и предстоит узнать, — Алиса улыбнулась, стараясь придать голосу уверенности. — Вы пока отдохните с дороги. Андрон, принеси нашей гостье взвару.

Пока Андрон хлопотал, Алиса отошла к окну и задумалась. Всё описанное не походило ни на домового, ни на шуликуна, ни на какого-либо из духов, с которыми они сталкивались прежде. Это было что-то новое. И, судя по тому, как напрягся Сев, он тоже это чувствовал.

— Что скажешь? — тихо спросила Алиса, не оборачиваясь.

— Скажу, что у твоей гостьи в доме не дух, — так же тихо ответил Сев, подходя. — Это след. Колдовской. Как будто кто-то наложил на дом проклятие, а потом ушёл.

— И оставил после себя «подарок», — кивнула Заряна, которая слышала их разговор. — Обычно такие вещи не появляются сами. Их подкладывают. Или подбрасывают.

— Кто? — спросила Алёна, прижимаясь к Севу.

— Тот, кто затеял игру, — Сев посмотрел на неё. — И, боюсь, эта игра только начинается.

Алиса вернулась к столу, села напротив Любавы. Женщина уже немного успокоилась, но руки её, сжимавшие кружку, всё ещё дрожали.

— Расскажите по порядку, — попросила Алиса. — Что было в первую ночь, когда всё началось?

Любава нахмурилась, вспоминая.

— В первую ночь я проснулась от холода, хотя печь была тёплой. Вышла в сени, а там — следы. Маленькие, как от звериных лап, только с пятью пальцами. И ведут от порога к погребу. Я заглянула в погреб, а там всё вверх дном: банки с вареньем перевёрнуты, но не разбиты. Просто стоят на крышках. А на полу — круг. Из соли.

— Соляной круг, — Заряна подалась вперёд. — Это защита от нечисти. Кто-то пытался запереть то, что пришло.

— Или запереть вас, — добавила Алиса, глядя на Любаву. — Скажите, у вас нет врагов?

Женщина опустила глаза.

— Да как сказать... Есть одна баба в деревне, Марфа-колдунья. Мы с ней давно не в ладах. Она мне ещё в прошлом году говорила: «Попомни, Любава, я тебе устрою». Я думала, брешет. А теперь вот...

— Марфа-колдунья? — Мирон навострил уши. — Настоящая?

— А кто её знает. Люди говорят, что она умеет заговаривать, лечить, а иногда и портить. Но я с ней дел не имела, пока она не обозлилась за то, что я у неё курицу не купила.

— Курицу? — Буся, которая всё это время сидела тихо, выглянула из-за стола. — Из-за курицы так злиться?

— Она не из-за курицы, — Любава вздохнула. — Ей моя земля понадобилась, чтобы огород расширить. А я не продала. Вот она и осерчала.

В горнице повисла тишина. Алиса снова взглянула на Заряну, и та едва заметно кивнула.

— Мы поедем с вами, — сказала Алиса, поднимаясь. — Посмотрим на дом. И на эту Марфу.

— Только осторожно, — предупредила Любава. — Она, говорят, с нечистью водится.

— Ничего, — Алиса усмехнулась. — У нас тоже вон — Буся с Угольком. Та ещё нечисть.

Буся сделала вид, что обиделась, но хвост её радостно завилял.

Сборы были недолгими. Алиса взяла огарок, пучок полыни, святую воду и, поразмыслив, маленький бронзовый колокольчик, который всегда брала в дорогу. Заряна собрала травы, Мирон, как обычно, навёл порядок в своей шерсти. Сев, Алёна, Уголёк и Тёпа тоже засобирались — никто не хотел оставаться в стороне.

— А как же дом? — Андрон выглянул из-за печи. — Я опять один?

— Не один, — Алиса улыбнулась. — Перышко с тобой останется. Он у нас теперь главный сторож.

Перышко, сидевший на подоконнике, расправил крылья и солидно кивнул, хотя в его глазах мелькнула лёгкая обида: он, конечно, хотел бы пойти со всеми.

— Ладно, — Андрон вздохнул. — Только возвращайтесь скорее. У меня на вечер щи с грибами.

— Вернёмся к щам, — пообещала Алиса.

И отряд двинулся в Загорье.

Дорога шла через сосновый бор, где пахло смолой и нагретой хвоей, и Алиса, шагая рядом с Любавой, чувствовала, как её беспокойство понемногу отступает, сменяясь знакомым, почти приятным азартом. Впереди была новая загадка. И новая колдунья, которая, возможно, знала больше, чем хотела показать.

А где-то в глубине леса, за старым кордоном, уже кружила над верхушками стая ворон, и их карканье, резкое и хриплое, разносилось над землёй, как предупреждение.

— Вот и Загорье, — Любава указала на показавшиеся между деревьев крыши. — А вон тот дом, у старой ветлы, — её. Марфин.

Алиса остановилась и прищурилась. Дом Марфы был тёмным, приземистым, с наглухо закрытыми ставнями, и от него, даже на расстоянии, тянуло холодом.

— Сначала к вам, — решила Алиса. — Посмотрим, что с вашим домом. А потом... нанесём визит.

И она решительно зашагала к калитке Любавы, за которой её ждал первый след чужой злой воли.

Конец первой главы.

Глава 2. В которой рыжая нить ведёт к тому, что закопано, и Алиса впервые слышит голос чужой злобы

Дом Любавы стоял в самом конце Загорья, там, где деревня, поредев, уступала место заросшему оврагу и старому вишеннику, который даже в самое жаркое лето оставался тенистым и сырым. Издалека он казался обычной деревенской избой: бревенчатые стены, крыльцо с двумя ступенями, печная труба, из которой, впрочем, не шло ни дымка, хотя день был не холодный. Но, подойдя ближе, Алиса сразу почувствовала: что-то с этим домом неладно.

Он не был мёртвым, нет. Скорее — настороженным. Словно притаился, как зверь, который слышит шаги, но не знает, друг идёт или враг. Ставни на окнах были прикрыты неплотно, и в щелях, если вглядеться, мелькало что-то тёмное, живое. От калитки до крыльца тянулась дорожка, посыпанная песком, и на ней, как показалось Алисе, лежал едва заметный маслянистый след, будто кто-то протащил по земле что-то скользкое.

— Вот, — Любава остановилась у калитки и перекрестилась. — Здесь я живу. И здесь всё это творится.

— В доме кто-нибудь есть? — спросила Алиса, не сводя глаз с тёмного окна.

— Никого. Я одна. Кошку и ту не держу — сбежала ещё на той неделе.

— Разумная кошка, — пробормотал Мирон, принюхиваясь. — Хотя... пахнет тут не так уж и плохо. Полынью, да. И ещё чем-то.

— Чем? — Буся, семенившая рядом, приподнялась на задние лапки.

— Горечью, — Мирон сморщил нос. — Как от раздавленной осиной коры. И немного — рыбьим жиром.

— Рыбий жир? — Сев, шедший позади с Алёной, нахмурился. — Это не к добру. Жир используют, чтобы смазать след, когда хотят, чтобы проклятие не потерялось.

— Или чтобы оно прилипло, — добавила Заряна, доставая из сумки маленький пузырёк. — Намажь-ка, — она протянула его Бусе, — себе на нос. Если почуешь кислое — сразу говори.

Буся послушно обмакнула лапку в пузырёк и провела по носу. Уголёк, наблюдавший за ней, ревниво потянулся и тоже хотел, но Заряна спрятала пузырёк.

— Тебе нельзя, — серьёзно сказала она. — Ты ещё маленький. У тебя чутьё нежное, можно сжечь.

Уголёк обиженно чихнул, но спорить не стал.

Они вошли во двор. Алиса, положив ладонь на калитку, почувствовала лёгкое покалывание — то самое, какое бывает, когда прикасаешься к вещи, побывавшей в чужих, недобрых руках. Огарок в кармане отозвался едва уловимым теплом. Она не стала останавливаться: чем быстрее они разберутся, тем лучше.

У крыльца Любава замешкалась, но Алиса ободряюще кивнула, и женщина отворила дверь. В сенях было темно и пахло так, как пахнет в домах, где долго не открывали окон: застоявшимся воздухом, старой пылью и всё той же полынью, от которой уже начинало горчить во рту.

— Я боюсь входить, — призналась Любава, и голос её задрожал.

— Мы войдём первыми, — Алиса отстранила её и переступила порог.

Внутри было тихо. На столе, на чистой скатерти, стояла миска с нетронутой кашей, и к ней, как заметила Алиса, уже успела прилипнуть мелкая мошка, хотя летом это дело обычное. У печи, на лавке, лежал недошитый рушник, а на полу, у самого входа, была рассыпана соль — не ровной дорожкой, а так, будто её кто-то сыпал второпях, оглядываясь.

— Соль на пороге, — тихо произнесла Заряна, останавливаясь. — Это не от нечисти. Это от сглаза. Кто-то хотел, чтобы беда не переступила порог, но сама же её и принесла.

— Смотрите, — Алёна указала на подоконник. — Пучки.

На подоконнике, связанные красной ниткой, лежали пучки полыни, череды и какого-то тёмного корня. Они были перевернуты — верхушками вниз, и от них по стеклу расползались тонкие, как паутина, трещинки.

— Это не защита, — Сев подошёл, взял один пучок, повертел. — Это приказ. Так делают, когда велят дому не принимать гостей. Если бы вы ночевали здесь одна, Любава, к утру и порога бы своего не нашли.

— Что это значит? — испуганно спросила женщина.

— Значит, дом перестаёт быть вашим, — Заряна отобрала у Сева пучок и бросила его в угол. — Но мы успели.

Алиса, не теряя времени, опустилась на колени у порога и начала осматривать половицы. Огарок в её руке, поднесённый к щелям, вспыхивал то ярче, то слабее, выхватывая то крошечные комочки земли, то обрывки ниток. Наконец она нашла то, что искала: одна половица была чуть-чуть приподнята, будто её недавно вынимали.

— Здесь, — сказала Алиса, поддевая её ножом.

Половица подалась с нехорошим, влажным чавканьем, словно под ней было не сухое дерево, а что-то живое. Алиса отложила её и заглянула в углубление. Там, в темноте, лежал свёрток — небольшой, обмотанный рыжей нитью, от которой, как ей показалось, исходил едва слышный запах тухлой рыбы.

— Не трогай голыми руками, — предупредила Заряна, доставая из сумки холстину.

Алиса осторожно, через тряпицу, вытащила свёрток. Он был лёгким, но внутри что-то перекатывалось, будто маленький камешек. Рыжая нить, оплетавшая его, была завязана на семь узлов, и каждый узел, если приглядеться, был слеплен не просто из ниток, а из чьих-то волос, перекрученных с пером.

— Это оно, — прошептала Любава, отступая. — Я видела такое. У Марфы на дворе.

— Что значит «такое»? — спросила Алиса.

— Она делает «заклады», — Любава сглотнула. — Подкладывает людям под порог, чтобы их жизнь портилась. Мне соседка рассказывала: у неё Марфа под крыльцо подсунула мешочек с землёй с кладбища, и у соседки корова перестала доиться. А у меня вот... — она кивнула на свёрток, — видимо, посильнее заговор.

— Развяжем? — Буся подошла ближе, но Мирон хвостом отодвинул её.

— Стоять, — приказал он. — Сначала пусть Алиса прочитает.

Алиса положила свёрток на стол, но не стала развязывать. Вместо этого она поднесла к нему огарок и тихо, нараспев, начала читать заговор, который выучила ещё из книги Серафимы: слова о том, чтобы злая воля, завязанная узлом, не нашла дороги ни к дому, ни к людям, ни к скотине. Свеча в её руке затрещала, пламя потемнело, и из свёртка, как дым, поползла струйка, которая стала закручиваться в подобие маленькой змеи.

— Ух! — выдохнула Буся.

— Не шевелись, — Заряна быстро накрыла свёрток холстиной и прижала ладонями. — Оно почуяло силу. Если бы мы развязали, змейка бы выскользнула и ушла бы в землю. Тогда беда вернулась бы через год.

— Что внутри? — спросила Алёна.

— Судя по всему, земля с могилы, волосы хозяйки, — Заряна кивнула на Любаву, — и что-то ещё, что должно было притянуть к дому нечисть. Скорее всего, птичьи кости. Или зуб.

— Зуб? — Любава побледнела. — Чей?

— Неважно, — Заряна не стала уточнять. — Важно, что мы это нашли. Теперь нужно отнести свёрток туда, где он не сможет вредить. Лучше всего — в текущую воду.

— Или сжечь, — предложил Мирон.

— Нельзя. Если сжечь, дым разнесёт проклятие по ветру. Только вода. И лучше — река, что бежит на север.

— Река есть, — оживилась Любава. — В овраге, за вишенником. Её в деревне зовут Гнилуша. Она, правда, гнилая, но течёт.

— Подойдёт, — Заряна кивнула. — Отнесём.

Алиса, завернув свёрток в холстину, прижала его к груди. Он был едва тёплым, но это тепло было неприятным, как прикосновение к чужому, нездоровому телу. Она поёжилась, но вида не подала.

— А как же Марфа? — спросила Любава, когда они вышли во двор. — Она ведь узнает, что вы её заклад нашли.

— Узнает, — спокойно ответила Алиса. — И это хорошо. Пусть знает, что здесь её не боятся.

Они спустились к оврагу. Гнилуша оказалась узкой, тёмной речкой, густо заросшей осокой, но вода в ней действительно текла, а не стояла. Алиса, встав на мостки, развернула холстину и, не глядя на свёрток, опустила его в воду. Рыжая нить, коснувшись воды, на мгновение вспыхнула и погасла, а свёрток, словно живой, вздрогнул и пошёл ко дну.

— Вот и всё, — Заряна выдохнула. — Теперь дом чист.

— А если она снова подложит? — с тревогой спросила Любава.

— Не подложит, — Алиса повернулась к ней. — Потому что теперь за вашим домом присмотрят. И не только мы.

Она подняла руку, и из-за вишенника, как по команде, выступила высокая фигура. Осина. Леший стоял, опираясь на посох, и его зелёные глаза, в которых, казалось, жила сама листва, смотрели на Любаву с пониманием.

— Кто это? — прошептала женщина, прижимаясь к забору.

— Друг, — Алиса улыбнулась. — Теперь ваш дом под его крылом.

Осина молча склонил голову, и в его взгляде было столько древнего, спокойного достоинства, что Любава, сама того не заметив, поклонилась в ответ.

— Пойдёмте, — Алиса взяла её за руку. — Расскажете, где живёт Марфа. И что ещё она успела натворить.

— А вы... вы с ней что сделаете? — спросила Любава.

— Поговорим, — Алиса улыбнулась, но глаза её стали холодными. — Пока просто поговорим.

И они двинулись обратно в деревню, а позади, в овраге, река Гнилуша, глухо журча, уносила на север чужую злобу, которая так и не успела стать бедой.

Конец второй главы.

Глава 3. В которой колдунья принимает гостей, а в чужом доме обнаруживается новая беда

Дом Марфы стоял на самом краю Загорья, там, где улица упиралась в старую ветлу с раскидистой, будто обожжённой кроной. Он не был похож на жилой: ставни наглухо закрыты, тропинка к крыльцу заросла крапивой, а из-под ворот тянуло сырым, застоявшимся холодом, как из погреба, куда давно не заглядывали. Вокруг, сколько хватало глаз, не росло ни цветка, ни кустика — только серая, прибитая к земле трава, будто на это место легла чья-то тяжёлая, недобрая тень.

— Вот там она и живёт, — Любава остановилась поодаль и перекрестилась. — Марфа-колдунья. Звать её так, но кто её по-настоящему знает... — она не договорила, махнула рукой.

— Одна живёт? — спросила Алиса, разглядывая тёмные окна.

— Одна. И кошек у неё двенадцать. Говорят, по ночам они собираются на крыше и воют.

— Кошки не воют, — возразил Мирон, нервно поведя усами. — Кошки орут. И то по делу.

— По какому? — Буся выглянула из-за его плеча.

— По-кошачьему, — отрезал кот и первым направился к калитке.

Но войти не успел: калитка распахнулась сама, словно ждала. Изнутри, из тёмного двора, пахнуло травами, воском и чем-то ещё — тонким, приторным, как запах старых духов. На пороге, выпрямившись, стояла женщина.

Она была невысока, но казалась выше из-за прямой, как жердь, спины. На ней было тёмно-зелёное платье, подпоясанное витым шнурком, и платок, повязанный так туго, что ни одна прядь не выбивалась. Лицо её — скуластое, с тонкими губами и острым подбородком — было бы почти красивым, если бы не глаза: маленькие, тёмные, блестящие, как две смородины, они смотрели на гостей с тем особым, оценивающим выражением, какое бывает у человека, который заранее знает, что вы пришли зря.

— Никак, ведьма с Тридесятой? — произнесла Марфа, и голос её оказался неожиданно низким, тягучим, как мёд с горчинкой. — А я всё думала, когда ж ты ко мне заглянешь. Думала, раньше придёшь. А ты, видать, по соседям сначала ходила.

— Было дело, — спокойно ответила Алиса. — Проведать кое-кого.

— И как? Проведала?

— Проведала. Дом у Любавы теперь чист. И будет чист, пока за ним присматривают.

Марфа усмехнулась. Усмешка у неё была неприятная, но не злая — скорее, как у кошки, которая видит мышь, но ещё не решила, стоит ли играть.

— Чист, говоришь, — протянула она, опираясь на косяк. — А надолго ли? Дом-то старый. В нём щелей много. Всякое завестись может.

— Может, — согласилась Алиса. — Если кто-то всякое туда подкладывает.

— Ах, вот ты о чём, — Марфа сделала вид, что только сейчас поняла. — Так это вы про тот свёрток, что Любава под порогом нашла? Ну нашла и нашла. Только зря ты, ведьма, на меня киваешь. Не я это.

— А кто?

— Земля, — Марфа развела руками. — Земля всё помнит. Кто на неё зло держит, тому она и возвращает. А Любава твоя... — она понизила голос, — она курицу у меня украла. Не покупала, а выкрала. Думаешь, не знаю? Всё я знаю.

— Не крала я! — выкрикнула Любава, но голос её сорвался на плач. — Это моя курица была, пестрая! А ты сама её к себе заманила!

— Заманила? — Марфа рассмеялась, и от этого смеха у Буси шерсть встала дыбом. — Да нужна мне твоя курица! Я ей зерна насыпала из жалости. А ты, вместо спасибо, пошла по деревне трезвонить, что я воровка.

— Так и было! — Любава прижала руки к груди. — Люди видели!

— Люди много чего видят, — Марфа снова улыбнулась, но уже не весело. — Только не всегда понимают, что видят.

Алиса слушала этот обмен, не перебивая. Она знала: в таких спорах правду не найти, потому что каждая сторона вывернет её на свой лад. Но одно она чувствовала ясно: Марфа не проста. В ней, как в старом, закопчённом котле, кипела сила — не светлая, но и не вся чёрная. Скорее, та, что рождается из обид и долгой, никому не высказанной боли.

— Мы пришли не судить, — сказала Алиса, когда пауза затянулась. — Мы пришли понять, что происходит в вашей деревне. Люди напуганы. В их домах заводится нечисть, портится еда, болеет скотина. Если вы можете это остановить — сделайте.

— А если не могу? — Марфа сощурилась. — Тогда что? Погонишь меня? Сожжёшь мой дом?

— Зачем же так сразу, — Алиса покачала головой. — Я не из тех, кто жжёт.

— А зря, — неожиданно тихо произнесла Марфа и отступила в тень. — Иногда лучше сжечь, чем оставить тлеть.

Она повернулась и, не прощаясь, скрылась в доме. Дверь за ней закрылась с глухим, тяжёлым стуком. Калитка, скрипнув, захлопнулась. И в воздухе остался только тот самый приторный запах, от которого першило в горле.

— Ну и баба, — выдохнула Буся, первая, нарушив тишину.

— Не баба, а клубок, — отозвался Мирон. — И клубок этот ещё распутывать и распутывать.

— Пойдёмте, — Алиса повернулась к Любаве. — Не всё сразу. Сначала — дом. Потом — разговоры.

Но уйти далеко не успели. У крайнего дома, что стоял через два двора от Любавиного, собралась толпа. Люди перешёптывались, крестились и смотрели на забор, на котором, как диковинные плоды, висели... лапти. Старые, но целые, они покачивались на ветру, хотя ветра не было.