Три шага до моста

— Молодой человек, вы к кому?

Леша резко обернулся, будто сзади его окликнул маньяк или ждала опасность, но на лавочке у подъезда сидела женщина. Ей было лет шестьдесят, а может, и семьдесят, одна из тех, кто сидит на лавочках в любую погоду, потому что дома скучно.

— К Инессе, — ответил Алексей, стараясь, чтобы голос звучал вежливо. Получалось плохо, потому что зубы стучали от холода.

— А-а-а, к нашей красавице, — женщина улыбнулась беззубым ртом. — А ты, я смотрю, жених ее? Только посмотри, как ты смешно выглядишь. Что за молодые люди пошли. Не причесанный, несуразный. И к Инессе?

— Что-то вроде того…

— Ну, давай, я тебе открою, а то замёрзнешь. Ой ну что за вид!

Она достала ключи и набрала код, который знала, наверное, ещё с тех пор, когда дом был новостройкой. Дверь щёлкнула, и он проскользнул внутрь, обдав женщину запахом сигарет и мороза.

— Спасибо, — бросил на ходу, еле сдерживаясь, чтобы не вернуться и не сказать пару ласковых в ответ.

— Не за что. Только ты не серчай на неё, — вдруг сказала женщина ему в спину. — Она у нас девушка сложная, ветреная. А ты и так не лучший кандидат. Вот Стас…

Леша не обернулся, хотя очень хотелось.

— Стас, значит.

Подъезд пах кошками и дешёвым освежителем воздуха, запахом, который Леша знал с детства. Такие же подъезды были в его доме, на другой стороне города, только там пахло ещё и перегаром. Но он был слишком потерян в своих мыслях, чтобы обратить на это внимание. Перед тем как позвонить в дверь, он глубоко вдохнул, надеясь, что это поможет справиться с волнением.

Позвонил.

За дверью послышались шаги, потом пауза. Леша знал: она смотрит в глазок, решает, открывать или сделать вид, что никого нет. Он замер, стараясь выглядеть как можно безобиднее. Цветы, конфеты, фрукты — трудно выглядеть угрожающе с таким набором в руках.

Щёлкнул замок, и Леша увидел её — Инессу в домашнем халате, с распущенными волосами и без макияжа. Даже без косметики она была красивой. Патчи под глазами, мягкая кожа, губы яркие, припухшие, как будто она только что кого-то целовала.

— Лёша? — её голос звучал удивлённо. Слишком удивлённо. Как будто она не ожидала его увидеть, хотя он предупреждал, что приедет с утра.

— Привет, — сказал он и улыбнулся той улыбкой, которую репетировал всю дорогу — тёплой, заботливой и не подозрительной. — Я к тебе. Ты же болела.

— Ах да… болела, — Инесса моргнула, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на панику. — Я уже лучше, правда.

— Я принёс тебе подарки. — Он протянул цветы, конфеты, фрукты, чувствуя себя при этом цирковым клоуном, который раздаёт шарики неблагодарным детям.

Инесса взяла всё машинально. Улыбка, которой она ответила, была натянутой — уголки губ поднимаются вверх, а глаза остаются пустыми.

— Спасибо, — сказала она. — Ты очень добр.

«Ты очень добр» — фраза, которую говорят, когда хотят сказать «ты мне не нужен, но мне жалко тебя обидеть».

— Может, зайдёшь?

— Если не устала, если я не отвлекаю.

— Нет-нет, что ты. — Она посторонилась, пропуская его. — Просто у меня… у меня тут бардак.

Леша шагнул через порог. Квартира пахла дорогим мужским парфюмом, табачным дымом и чем-то ещё едва уловимым — гелем для душа с запахом кедра.

Внутри всё сжалось, но он заставил себя продолжить играть в эту игра.

— Выздоравливаешь? — спросил он, проходя в комнату. На журнальном столике стояли две чашки — одна с недопитым кофе, другая пустая, но с пятнами помады на краю.

— Да, вот, температура спала уже, — она заметила его взгляд, метнулась к столу, убрала чашки. — А я тут одна, скучаю.

Одна. Конечно, одна. Леша посмотрел на дверь спальни, она была приоткрыта, и в щёлку виднелась мужская куртка, висящая на стуле. Дублёнка. Та самая, которую он видел вчера.

— Лёш, ты чего? — девушка проследила за его взглядом и резко захлопнула дверь спальни. — У меня там… у меня там брат приехал погостить. Зовут Стас. Болеет тоже, от меня заразился, наверное.

— Он не хочет познакомиться?

— Он… он спит, — ответила Инесса слишком быстро. — Ему нездоровится.

— Понятно.

Повисла тишина, давящая на мозг. Леша стоял посреди комнаты, сжимая в кармане зажигалку — единственное, что осталось от подарков, которые он отдал. Инесса переминалась с ноги на ногу.

— Может, чаю? Я заварю.

— Не надо. Я ненадолго. Просто хотел убедиться, что ты в порядке.

— Я в порядке. — Она кивнула, и в этом кивке было столько облегчения, что Леша почувствовал себя плевком на асфальте. — Правда. Всё хорошо.

— Тогда я пойду, — сказал он.

— Правда? То есть, я хотела сказать, оставайся, если хочешь…

— Не хочу, — перебил он.

Сказал это и сам удивился своей резкости. Инесса тоже удивилась — на секунду её маска треснула, и Леша увидел то, что было под ней: страх, который бывает перед неловкостью.

Он развернулся, пошёл к двери.

— Лёша, — окликнула она. — А цветы… спасибо, они очень красивые.

— Выздоравливай, — сказал он, перешагивая порог.

Дверь за ним закрылась с тихим, почти виноватым щелчком. Он стоял на лестничной клетке, смотрел на чужую дверь, и в голове билась одна мысль: «Брат. У неё брат. Конечно, брат. А вчера на мосту был тоже брат. Просто брат. Просто родственник. Они очень похожи — брат и любовник, их легко перепутать, когда у тебя галлюцинации и ты параноик».

— Параноик, — прошептал он. — Это уж точно.

Он спустился вниз. На лавочке всё ещё сидела та же женщина, которая открыла ему дверь. Она смотрела на него с любопытством, как на сериал, который включаешь каждый день в одно и то же время.

— Ну что, красавчик нечёсаный? — спросила она. — Как встреча? Понравились ей подарки?

— Отвали, дура старая, — сказал он и сам испугался собственного голоса. Женщина вздрогнула, прижала авоську к груди.

— Вы чего это, молодой человек? — спросила она дрожащим голосом. — Ну что за люди пошли!

Леша уже шёл к выходу из арки. Он слышал, как она что-то говорит вслед про невоспитанную молодёжь, про родителей, которые не научили уважению. И это было смешно, потому что, если бы она знала про его родителей, она бы не удивлялась, почему он такой.

Он вышел на улицу. Лёгкие обожгло морозом. В голове шумело от напряжения, от невысказанных слов, от гнева, который не находил выхода и копился где-то под рёбрами.

— Она же врёт, — сказала Эля, появляясь рядом. — Ты это знаешь. Она врёт про брата. Ты слышал мужской голос? Я слышала.

— Ты не можешь слышать, тебя нет, — огрызнулся Леша.

— Я слышу то, что слышишь ты, а ты слышал.

Он не ответил, зашагал в сторону круглосуточного магазина, где можно купить алкоголь. Он не хотел напиваться в хлам, просто хотел подавить желание вернуться, выбить дверь, вытащить того «брата» за шкирку.

Магазин встретил ярким освещением и противной музыкой. Здесь пахло хлебом, колбасой и дешёвой химией. Градов взял бутылку дешёвого портвейна и развернулся, чтобы идти на кассу, но…

Увидел его.

Тот самый парень, тот идиот, тот «брат» стоял у стеллажа с вином, выбирал, наклонял бутылки, изучал этикетки, подносил к носу так, как будто понимал в вине.

Внутри что-то взорвалось — смесь обиды, унижения, бессилия и жгучей, животной ненависти к этому красивому, ухоженному, счастливому человеку, у которого есть Инесса, есть вкус, есть будущее, у которого есть всё, что Леша мог бы иметь, если бы родился в другой семье или в другой жизни.

Парень не заметил его. Он взял с полки бутылку красного будто аристократ, посмотрел на свет и довольно кивнул своим мыслям. Сделал шаг назад, чтобы положить её в корзину.

И в этот момент Леша двинулся, не думая, выставил ногу вперёд, незаметно, будто случайно. Носок ботинка оказался точно на пути чужой пятки. Парень споткнулся, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но инерция уже работала против него — он полетел вперёд, прямо на стеллаж с бутылками.

Звук был потрясающий.

Стекло разбивалось не одновременно, создавая какофонию, от которой закладывало уши. Красное вино, белое, розовое, какое-то шампанское — всё это смешалось в одну лужу на кафельном полу, растеклось кровавыми ручьями. Парень лежал в этой луже, скользя на осколках.

— Ты! — заорал он. — Ты подставил ногу!

— Я? — Леша посмотрел на него с таким выражением, будто видел в первый раз. — Я стоял за три метра от тебя. Ты сам упал, урод.

Подбежал продавец, молодой парень в синей форменной кофте, с лицом, на котором читалась паника.

— Что случилось? Вы целы?

— Этот псих меня толкнул! — парень показывал на Лешу пальцем, но теперь в его голосе звучало меньше уверенности, потому что тот стоял спокойно, с бутылкой портвейна в руках, и смотрел на него сверху вниз с лёгкой, почти дружелюбной улыбкой.

— Я просто покупал алкоголь. А он упал сам. Скользко, наверное, пол мыли недавно?

— Так мы не мыли сегодня! — возразил продавец.

— Ну, значит, кто-то пролил, — пожал плечами. — Всякое бывает.

Он прошёл к кассе, не торопясь. Всё это время он чувствовал на себе злой взгляд парня, тот так и застыл в полном недоумении.

— Сдачи не надо, — сказал Градов кассиру и вышел на улицу.

Там, на морозе, он сделал глубокий вдох и победно улыбнулся.

— Это было мелко, — Эля появилась рядом.

— Зато было приятно.

— Ты мог бы его серьёзно травмировать.

— Мог, конечно, но не стал, всего лишь унизил.

— Унижение — это тоже травма.

— Знаешь, что я понял сегодня?

— Что?

— Что я устал быть хорошим.

Он пошёл дальше. Снег хрустел под ногами. Бутылка портвейна тяжелела в пакете с каждым шагом. Прохожие проходили мимо, а Леша глупо улыбался им в ответ, погружаюсь все больше и больше в свои опасные мысли.

Глава 3. Кто, если не я?

Дома темно. Лампочка в люстре перегорела ещё в прошлом году, а покупать новую Градов не собирался. Он и так видел всё, что ему было нужно. Полумрак был практически всегда, даже днём, и это ему нравилось. Галлюцинации при таком освещении выглядели почти как настоящие, и можно было не притворяться, что он их не видит. Квартиру Градов знал на ощупь, свет не нужен был совсем, насколько маленькой и тесной она была: три шага до кровати, поворот направо — кухня, а слева кладовка, где когда-то мать держала соленья, а теперь здесь обитали пустота и пауки, которые сплели огромные паутины по углам и жили в них, не зная забот.

Бутылка в руке — приторно-сладкая дрянь, от которой с утра раскалывается голова, а во рту остаётся привкус химии. Леша нёс её к дивану, хотя внутри уже плескалось то самое чувство, которое алкоголь должен был заглушить, но только разжигал. И он это прекрасно понимал: портвейн не лечит, а размазывает боль по всему телу, делая её тягучей и липкой, как сама эта жидкость. Но другого выхода он не видел. Видел только тёмно-рубиновое пойло в бутылке с мятой этикеткой, которая обещала забвение, но никогда его не давала. Он рухнул на старый, продавленный диван с торчащими пружинами.

Когда-то этот диван был дорогим. Мать копила на него полгода, работая в две смены на фабрике, потому что хотела, чтобы в доме было хоть что-то красивое. Она выбирала его в каталоге, долго сомневалась между зелёным и коричневым, в итоге взяла коричневый — немаркий и практичный. «Чтобы ты, Лешенька, мог есть на диване и не бояться испачкать», — говорила она. Теперь же он был покрыт пятнами, которых не вывести: кофе, соус, чья-то кровь? Нет, крови не было. На диване не было, она была в другом месте сегодня.