Антигеноцид. Армянская секретная армия против Турции

Маркар Мелконян

Антигеноцид

Армянская секретная армия против Турции

© Мелконян М., 2026

© Катайцева Э. С., перевод, 2026

© Нигматулин М. В., перевод, 2026

© ООО «Издательство Родина», 2026

Глава первая

Подполье

Когда мы нырнули в «Пежо», я мельком взглянул на Алека. Он был красивым молодым человеком с полумесяцем черных волос на лбу и улыбался мне с понимающим блеском в глазах. Мы молча сидели, пока он лавировал по заваленной мусором набережной Эль-Нахр, мимо музея, обложенного мешками с песком на Зеленой линии, мимо черного флага, развевающегося на минарете мечети Абдула Нассера, вниз по узкой боковой улице и в безнадежный лабиринт из шлакоблоков бедняцкого квартала Факани в Бейруте. Остановившись у каменной стены с надписью «Ссать здесь», нанесенной арабской вязью поверх символа фалангистов, мы схватили наши немногочисленные сумки и перешли улицу перед пожарной станцией. Алек кивнул охранникам у входа в сырой вестибюль, и мы взбежали на шестой этаж, перешагивая через две ступеньки, чтобы прибыть запыхавшимися к двери, над перемычкой которой были наклеены два синих глаза в качестве оберега от зла. Дверь открывалась в узкую прихожую, ведущую в комнату, которая была пуста, если не считать нескольких предметов мебели, разбросанного огнестрельного оружия и фотографий мучеников Тайной армии на стене. Кто‐то повесил резиновый скелет на одну из рамок. Тяжелая синяя дверь вела в другую комнату за кухонной зоной. Мы стали называть эту квартиру Седьмым этажом.

Через несколько минут Минас Оганян вбежал в дверь с портфелем под мышкой и сигаретой «Уинстон» в уголке своей кривой улыбки. Он поприветствовал нас, не вынимая сигареты, пошутил, открыл синюю дверь за кухней и исчез за большим столом, заваленным на фут высотой разноцветными паспортами, тиснильными штампами и официальными бумагами на разных языках. Порывшись в кабинете несколько минут, он вышел.

Когда дым от его «Уинстона» свернулся вопросительным знаком и рассеялся, меня осенило, что Седьмой этаж был не просто конспиративной квартирой, как мы предположили сначала, а на самом деле был ближайшим аналогом штаб-квартиры Тайной армии. Еще более разочаровывающим было осознание того, что Оганян – шутник, который, без сомнения, повесил резиновый скелет на фотографию, – был не низовым оперативником: это он был тем замаскированным представителем на совместной пресс-конференции Тайной армии и РПК в Сайде месяцем ранее, тот жилистый, который представился как Агоп Агопян. Он и был Тайной армией!

Настоящее имя Агопяна – вернее, его исходное имя – было Арутюн Такушян. Он родился в конце 1940‐х годов в Мосуле, Ирак, одним из как минимум трех детей Мугирдича и Сирануш Такушян. Согласно агиографам Тайной армии, мальчик сбежал из дома в пятнадцать лет, а к шестнадцати годам вступил в небольшую палестинскую группу под названием «Абталь аль-Ауда» («Герои возвращения»), которая вскоре объединилась с Арабским националистическим движением доктора Джорджа Хабаша и еще несколькими мелкими группировками, образовав Народный фронт освобождения Палестины (НФОП).

На периферии НФОП молодой Арутюн стал учеником своего самого важного наставника – Вади Хадада. «Гениальный террорист» Хадад создал в июле 1968 года «Отдел зарубежных операций» НФОП, поставив себя во главе его. Из кабинета размером с чулан, оклеенного авиационными маршрутами, он тщательно спланировал нападение на аэропорт Цюриха в 1969 году, затем угон самолета на аэродроме Досона в Иордании в сентябре 1970 года, после чего последовали другие операции. И на протяжении всего этого времени Арутюн был рядом с ним, впитывая каждый урок как губка.

После резни, устроенной королем Хусейном, и изгнания палестинцев из Иордании в 1970 году Хадад и его ученик направились в Ливан. В конце концов ученик стал одним из правой руки Хадада и участвовал в нескольких операциях, включая угон самолета в афинском аэропорту и захват посольства Японии в Кувейте 6 февраля 1974 года. К тому времени его новые знакомые знали его как Муджахеда («Святой воин»). В число этих новых знакомых входили боевик НФОП Лейла Халед, лидер японской Красной армии Фурая Юката и круглолицый молодой венесуэлец по имени Ильич Санчес Рамирес, более известный как «Карлос». В начале 1970‐х годов НФОП отказался от угонов самолетов и объявил отдел зарубежных операций Хадада вне закона. Группа Хадада продолжала действовать самостоятельно до 1974 года, когда она самораспустилась из-за внутренних разногласий.

Примерно в то время, когда старик Яникян застрелил двух турок в Санта-Барбаре, Абу Ияд, один из основателей партизанского движения ФАТХ, спросил Агопяна, почему до сих пор никто не создал армянскую группу, подобную его собственной палестинской отколовшейся группировке «Черный сентябрь». Палестинцы искали союзников в Ливане, но помимо этого корыстного соображения Абу Ияд и другие палестинские лидеры искренне считали себя друзьями армян: два народа связывали узы страданий от рук османских турок, и в двадцатом веке оба были депортированы массами со своих исторических родин.

Позже Монте утверждал, что Агопян принял вызов Абу Ияда исключительно для того, чтобы удовлетворить свою жажду денег и власти. Поскольку Агопян не имел ни формального образования, ни профессиональной подготовки, открытие собственного базирующегося в Бейруте «революционного движения» могло показаться ему наилучшим путем к личному богатству и власти. Но эта версия событий игнорирует тот факт, что многие из столь же необразованных и менее ловких современников Агопяна преуспевали в профессиях, которые были значительно легче, безопаснее и прибыльнее, чем выбранная им карьерная стезя.

Первой задачей Агопяна было установить связи в армянской диаспоре, чтобы покрыть логистические расходы на первые операции своей группы по «вооруженной пропаганде». Он обратился к дашнакским боссам в Ливане за помощью, излагая свое предложение на иракском арабском, смешанном с палестинским просторечием и ломаным армянским (он учился в армянской начальной школе в Мосуле, но забыл большую часть языка из-за неиспользования). Боссы встретили его предложение с таким же отсутствием энтузиазма, какое они позже проявили к идее Монте о колхозе, и Агопян быстро понял бесполезность дальнейших уговоров.

Агопян, бросивший школу, питал глубокое, но беспокойное уважение к «интеллектуалам», и когда он оказался в окружении образованных и красноречивых арабских боевиков, его неуверенность возросла. Возможно, по этой причине, а также из-за необходимости установить контакты с донорами, он обратился к Кеворку Аджемяну, писателю средних лет, владельцу книжного магазина и пламенному националисту. Агопян, обладавший жутко точным чутьем на людей, сразу понял, что Аджемян жаждет признания. Аджемян, со своей стороны, увидел в Агопяне человека действия, способного воплотить идеи – в данном случае, собственные идеи Аджемяна – в жизнь.

Они убедили нескольких местных бизнесменов предоставить стартовый капитал для группы. Теперь, когда у Человека действия и Интеллектуала появились спонсоры, им нужны были рядовые бойцы. Аджемян познакомил Агопяна с несколькими молодыми людьми, среди которых был высокий, красивый, но бледный шестнадцатилетний юноша по имени Агоп Даракджян. Вскоре после их первой встречи Агопян и Даракджян осуществили первую акцию группы – взрыв в офисах Всемирного совета церквей в Западном Бейруте 20 января 1975 года. В коммюнике делалась попытка обосновать эту неожиданную цель: способствуя эмиграции армян с Ближнего Востока и их ассимиляции на Западе, Совет, мол, был причастен к «белому геноциду», который уничтожит старейшие и сильнейшие армянские общины диаспоры. Поначалу Агопян думал взять на себя ответственность за это нападение от имени «Группы Кюркена Яникяна», но позже он предпочел грандиозное конспиративное название «Армянская тайная армия». Следующие четыре нападения – все взрывы против турецких дипломатических и частных интересов в Бейруте – были совершены от имени АТА, но вскоре после этого Аджемян убедил Агопяна изменить название группы, чтобы подчеркнуть ее провозглашенную цель – освобождение армянских земель в Турции. Итак, начиная со взрыва 7 августа 1975 года, повредившего автомобиль второго секретаря посольства Турции в Бейруте, коммюнике стали появляться под несуразной подписью «Армянская тайная армия освобождения Армении». Таким образом, одним названием Аджемян и Агопян умудрились объединить напыщенность и персеверацию.

Новости о нескольких взрывах, совершенных Тайной армией, привели в восторг молодежь Бурдж-Хамуда, которая с пеленок слышала патриотические баллады. С начала войны в Ливане они наблюдали, как их родители, словно мышки, выползали из подвалов после артиллерийских обстрелов, чтобы перебирать несгоревшие пепелища своих мечтаний о лавке. Теперь, спустя пятьдесят лет после того, как Техлирян, Ширакян и другие мстители былых времен сложили свои пистолеты, дашнакские заправилы беспокоились, что старые революционные баллады превратились в рекламу бессилия партии. Пытаясь остановить предсказуемое кровотечение из их Молодежной федерации в Тайную армию, партийное бюро тайно создало конкурирующую эскадрон убийц. И так случилось, что в октябре 1975 года – через два с половиной месяца после первой операции Тайной армии – «Коммандос правосудия геноцида армян» застрелили турецкого посла в Вене и выпустили по этому случаю собственное коммюнике. Через четыре месяца после этого, 16 февраля 1976 года, Агоп Даракджян выстрелил и убил Октара Чирита, первого секретаря посольства Турции в Бейруте, из пистолета с глушителем. Тем самым Тайная армия и Коммандос правосудия всерьез начали свое соревнование по количеству убитых дипломатов.

Вскоре «Коммандос правосудия» начали операции по убийствам и взрывам в Париже, Ватикане и Мадриде, унеся жизни ещё двух турецких послов, двух членов их семей и двух шофёров. Эти атаки обошлись ценой ухудшения отношений с западными покровителями партии «Дашнак» времён холодной войны, но при этом успокоили всё более беспокойных членов Молодёжной федерации, показав, что партия не совсем забыла своё первоначальное предназначение как партизанской организации. Однако Акопян сумел обратить успехи соперников в пользу «Секретной армии»: едва узнав о нападении «Коммандос правосудия», он звонил в агентства новостей и брал ответственность на «Секретную армию».

Пока соперничество между «Секретной армией» и «Коммандос правосудия» накалялось, Акопян провёл год, оставаясь неузнанным, в арендованном доме в самом центре анклава «Дашнак» в Айнджаре. Его спокойная жизнь была прервана в конце 1976 года, когда агент КГБ изрешетил его «Фиат» из пистолета-пулемёта, ранив его двенадцатью пулями в шею и плечи. По всей видимости, нападение было частью межфракционного конфликта в одной из палестинских отколовшихся группировок, с которыми Акопян уже давно порвал. Он каким‐то образом выжил, и Абу Ияд организовал ему лечение в Югославии.

В его отсутствие Даракджян полностью возглавил «Секретную армию». В это время к группе примкнуло около десятка «частичных» рекрутов. Тезуг, или «Карлик», специализировался на изготовлении самодельных детонаторов, а другой новобранец по имени Раффи был назначен составителем коммюнике, поскольку имел некоторое высшее образование. К тому времени Абу Ияд договорился о том, чтобы группа использовала квартиру на седьмом этаже в здании службы безопасности Народного фронта борьбы Палестины, напротив пожарной станции Фахани.

Вади Хаддад умер от рака в клинике Восточной Германии всего через несколько месяцев после планирования захвата самолёта Lufthansa в октябре 1977 года с посадкой в аэропорту Могадишо (Сомали). Тем временем в больнице в Югославии Акопян познакомился со своей будущей женой Марией Одак, сербской медсестрой из Загреба. У Марии была дочь Тоани, отец которой, по её словам, был элегантным японским пилотом. После шестимесячного восстановления Акопяна мать и дочь отправились с ним в западный Бейрут.

Во многом благодаря Акопу Даракджяну «Секретная армия» продолжала привлекать внимание прессы. С августа по октябрь 1978 года Даракджян путешествовал по Турции, оставляя за собой цепочку из шести или семи воронок от взрывов, включая одну в Анкаре у памятника Кемалю Ататюрку, основателю Турецкой Республики.

В 1979 году Акопян установил ряд важных контактов среди армян в Париже. Самым значительным из них был Ара Торанян, сооснователь и издатель радикального таблоида Hay Baykar, который изначально печатался при содействии Жана-Поля Сартра в типографии журнала Temps Modernes в Париже. Акопян также связался с группой самопровозглашённых маоистов во Франции, которые брали на себя ответственность за свои взрывы под именем «Новая армянская сопротивляемость». Среди прочих «пиротехнических» акций они взорвали Советское информационное бюро в Париже и офис «Аэрофлота» в Брюсселе.

Пресс-конференция 6 апреля 1980 года в Сайде, на которой «Секретная армия» и курды из РПК пообещали объединить усилия против Анкары, ещё сильнее разожгла воображение молодых армян, уставших от пустых разговоров старшего поколения. К середине 1980 года Акопян был готов расширить операции. Но для этого ему требовалось набрать группу «постоянных» членов. Поскольку у Монте не было близких родственников в зоне досягаемости фалангистов или «Дашнак», и он уже проявил себя как боец милиции, он стал идеальным кандидатом для вербовки.

За несколько месяцев до вступления в «Секретную армию» Монте «уже догадывался, что ASALA часто лжёт в своих коммюнике и брошюрах», как он писал в своих мемуарах 1990 года «Самокритика». «Но в каком‐то смысле, – писал он, – я хотел убедить себя, что за этими действиями стоят настоящие армянские революционеры». Если за убийствами и пресс-конференциями и стояли революционеры, то их было не больше дюжины. И это едва ли можно было назвать армией, секретной или нет. Попытка построить движение из этой «кустарной операции», как позже выразился Монте, означала бы начинать практически с нуля.

Скромная численность «Секретной армии» разочаровывала не меньше, чем тревожили странные детали вроде резинового скелета. Такие мелочи, как этот скелет и наклейки «сглаза» над входом на седьмой этаж, придавали месту атмосферу подросткового клуба. И когда Акопян открывал рот, он мало что делал, чтобы развеять это впечатление. Когда Монте спросил, зачем он прикрепил скелет к рамке фотографии, Акопян с кривой улыбкой прорычал: «Вот так мы все и закончим». Фраза, достойная злодея из спагетти-вестерна, но совершенно недостойная революционного лидера. Позже Акопян признал, что его цель заключалась не в освобождении Армении, а лишь в том, чтобы «шум поднять» (tsayn hanel).

Тем не менее Монте видел преимущество в том, что у «Секретной армии» не было чётких политических целей. Именно из-за своей неоформленности группа могла быть легче преобразована им и его единомышленниками в настоящую революционную организацию. Даже её нелепое название его не смущало: «Ничего страшного, – пожал он плечами, – потом поменяем».

Сделав шаг в неизвестность, он передал Акопяну свой паспорт и оружие и составил завещание, завещав «Секретной армии» все свои 800 долларов. Когда Акопян запер паспорт и деньги в большом зелёном сейфе в своём кабинете, Монте отказался от плана посетить Советскую Армению в середине июня – или вообще в ближайшее время. Пройдёт более десяти долгих лет, прежде чем он впервые ступит на армянскую землю.

Монте пролистал свою записную книжку в поисках контактов, которые могли бы пригодиться в новой деятельности. Среди них была некая Синди А., уроженка Фресно и «хороший человек», с которой он познакомился в Беркли. Подразумевая, что его высокая оценка девушки имеет романтический оттенок, Алек в шутку начал называть его Абу Синди – «отец Синди». Акопян тоже подхватил это прозвище, и, к раздражению Монте, оно прижилось, позже появляясь в удостоверениях личности, полицейских отчётах и публикациях как «Абу Синди».

Дэвид решил, что пора завершить своё восьмимесячное пребывание, и вернулся в США. Для Монте же дороги назад не было. Акопян начал готовить его и Алека как своих преемников на случай своей гибели. Он водил их по офисам в Фахани, знакомя с личными контактами, включая председателя ООП Ясира Арафата и генерального секретаря НФОП Джорджа Хабаша. Встреча с доктором Хабашем подтвердила давнее восхищение Монте. Палестинцы организовали для Монте, Алека и других новобранцев «Секретной армии» специальную подготовку по обращению с оружием. Иногда Акопян сам сопровождал их на стрельбище и контролировал занятия. Однажды он приказал Монте и Алеку встать на колени лицом друг к другу на расстоянии около тридцати сантиметров, после чего опустил свой револьвер.38 и начал стрелять между их носами, пока они не перестали моргать.

Во время другой тренировки на стрельбище ФАТХ неподалёку от лагеря беженцев Шатила к ним неожиданно присоединился высокий тевтонец с австрийской снайперской винтовкой, оснащённой камерой Polaroid, фиксировавшей попадание через прицел. Блондин с оружием был редкостью в палестинском лагере, и Монте решил, что тот принадлежит к «Фракции Красной армии» или «Революционным ячейкам», либо к какой‐то другой немецкой «фронтовой организации». Тевтонец представился по-английски как «Хелл». Странное прозвище. Палестинские бойцы обычно брали имена вроде «Свобода», «Борьба», «Возвращение», но такого Монте раньше не слышал.

Монте и Алек сделали несколько выстрелов из винтовки Хелла. Даже в руках новичка она была поразительно точной на расстоянии в несколько сотен метров. Монте вслух удивлялся, как ему повезло выжить в прошлых столкновениях со снайперами.

В последующие недели Хелл время от времени заходил к Акопяну на седьмой этаж, и они сидели на диване в холле и болтали, словно домохозяйки. Хотя немец избегал разговоров о политике, однажды Акопян сказал ему на своём ломаном английском: «Мао Цзэдун говорил, что партизаны должны плавать среди масс, как рыба в море. А нам нужно плавать в деньгах!» Оба рассмеялись, но когда Монте услышал это, у него неприятно сжалось внутри.

У Хелла и Акопяна была и своя внутренняя шутка, которую Акопян обозначал словом «ханзир» – по-арабски «свинья». Он произносил это слово и улыбался своей кривой улыбкой. Лишь спустя месяцы Монте понял смысл этой «шутки». 26 сентября 1980 года на мюнхенском Октоберфесте произошёл взрыв, унесший жизни тринадцати человек и ранивший семьдесят два. Предполагаемый исполнитель, некий Гундольф Кёлер, погиб при взрыве. Эксперты описывали его как «баварского неонациста, не состоявшего ни в какой организации» и «одинокого волка». Однако, как понял Монте, Кёлер был сообщником Хелла и прибыл на Октоберфест с бомбой, которая, как ему сказали, должна была взорваться после его ухода. Таким образом, он был тем, что технически называется «свиньёй» – невольным носителем «свиньей бомбы». Он был khanzeer Хелла. И вовсе не товарищем из «фронтовой организации», а тем самым высоким дружелюбным тевтонцем с дорогой винтовкой оказался Удо Альбрехт – основатель небольшой группы Freikorps Adolf Hitler и соратник примерно четырёхсот маргиналов из базировавшейся в Баварии Wehrsportgruppe Hoffmann Карла Хайнца Андреаса Гоффмана. Как выразился Алек, Хелл был «очень опасным человеком».

Присутствие неонациста на базе ФАТХ привело Монте в ярость: разве его друзья не погибали, сражаясь против таких же фашистов, как товарищи Хелла, в Восточном Бейруте? Более того, Хелл был немецким фашистом – тем самым, против которых их отец и дяди сражались в годы своей молодости. Пули казались самым уместным способом общения с такими людьми.

К счастью для Хелла, бойня в Мюнхене раскрыла его, и он исчез прежде, чем Монте или кто‐либо другой успел предпринять меры против него. Вскоре он снова всплыл, когда полиция арестовала его в Западной Германии, но, притворившись, что ведёт их к тайнику с оружием у границы с Восточной Германией, он внезапно сорвался и перебежал на другую сторону. Там его задержала восточногерманская полиция, но каким‐то образом – по небрежности или по сговору – он снова ускользнул и ушёл ещё глубже в подполье.

Дружба Хелла с Акопяном породила у Монте новые сомнения в честности лидера «Секретной армии», но он старался подавить их. Времена были отчаянные, и он был готов довести до крайности лозунг бразильского партизана Карлоса Маригеллы: «Насилие прежде политики». Другие разделяли это настроение. «Мы обожаем слушать, как гремят эти взрывы», – говорил Монте изготовитель бомб Тезуг, показывая, как утрамбовывать гремучую ртуть в латунные трубки для детонаторов.

К тому времени, как я узнал о Хелле, у меня накопился целый список вопросов к брату. Но обсудить их было непросто: он жил в одном месте, я – в другом. Пока он работал в трущобах Фахани, я преподавал английский и спал на королевской кровати в пентхаусе в блестящем районе Хамра. Иногда мы встречались в Фахани или на территории Американского университета, обменивались парой слов – но никогда достаточно долго, чтобы спокойно поговорить.

Затем Монте начал пропадать на недели. В середине июля, примерно через два месяца после вступления в «Секретную армию», Акопян вручил ему поддельный иранский паспорт и авиабилет в Афины и небрежно велел найти там турецкую цель – любую – и атаковать её. Это были приказы для первой «зарубежной операции» Монте. После нескольких бесплодных дней, проведённых в прогулках мимо турецкого посольства и смене рубашек, он вернулся в Бейрут, чтобы доложить Акопяну о трудностях и спросить, что делать дальше. Тот, махнув рукой, сказал бросить гранату в офис Turkish Airlines и переходить к следующей операции. Монте покачал головой: он не собирался начинать карьеру «вооружённого пропагандиста» с такой халтуры. После двух разочаровывающих дней на Седьмом этаже он снова вылетел в Афины, решив, что отныне будет сам отвечать на свои вопросы.

Случайно в том же рейсе из Бейрута в Афины оказалась группа туристов из их родного города – «мировой столицы грецкого ореха». Одна из них, миссис Смит, была логопедом в начальной школе Монте пятнадцать лет назад и без особого успеха пыталась избавить его от шепелявости. Узнав своего бывшего ученика, она воскликнула: «Эй, смотрите все! Это же Монте!» Хлопки по плечу и «Ну как ты, Монте?» заполнили салон второго класса, пока начинающий политический убийца с иранским паспортом напряжённо придумывал, как объяснить землякам, что он делает на этом рейсе.

Вечером 31 июля, спустя несколько дней после возвращения Монте в Афины, автомобиль с дипломатическими номерами остановился у офиса Turkish Airlines – неподалёку от места, где он ждал. Сквозь затемнённые стёкла было видно четыре силуэта: двое спереди и двое сзади. Прошло уже две недели с его прибытия, а операция всё ещё не была проведена. Он подошёл к машине, поднял пистолет калибра 7,32 мм и выстрелил в водителя и пассажира на переднем сиденье. Затем развернулся и открыл огонь по фигурам сзади. Когда он уже уходил, молодой человек вылез с заднего сиденья, держась за рану, и бросился за ним. К погоне подключились прохожие.

Перебегая оживлённую улицу, Монте поскользнулся, и его часы Seiko со звоном упали на асфальт. Это был подарок японского друга, выгравировавшего его имя на механизме. Монте резко развернулся посреди дороги, ища часы среди зевак и сигналящих машин. Найдя их, он схватил их и снова рванул вперёд, проталкиваясь сквозь пешеходов, пока за ним бежали преследователи. Задыхаясь, он добежал до вершины холма и в парке за ним окончательно оторвался от погони.

На следующий день из газеты он узнал, что убитым водителем был Галлип Осман – административный атташе турецкого посольства в Афинах и агент турецкой разведки MIT. «Отлично, минус один турецкий шпион», – подумал Монте. Но он был вовсе не рад узнать, что раненым пассажиром оказалась жена Османа – Севиль. И был потрясён, узнав, что фигурами на заднем сиденье были его шестнадцатилетний сын и четырнадцатилетняя дочь. Дочь, Неслихан, умерла от ран, а её брат в присутствии журналистов поклялся, что, повзрослев, пойдёт по стопам отца в MIT.

Когда позже Алек спросил Монте, зачем он стрелял в подростков на заднем сиденье, тот резко ответил: «Я не собирался оставлять свидетелей, которые могли бы меня опознать». «Во всяком случае, – писал он позже в странном отрывке, – затемнённые стёкла машины атташе мешали стрелявшему понять, кто есть кто. Если бы видимость была лучше (а стрелявший думал, что сзади находятся другие дипломаты), девочка, вероятно, осталась бы жива».

У Монте никогда не возникало сомнений, что отец девочки, турецкий атташе, был законной целью: он добровольно представлял режим, который продолжал оккупировать северный Кипр, арабский Искендерун, Курдистан и большую часть исторической Армении, уничтожая тысячи курдов, стирая с лица земли сотни их деревень и заключая в тюрьмы и подвергая пыткам профсоюзных лидеров, студентов и других граждан Турции. И, ко всему прочему, как выходило, атташе был «виновен» ещё и в том, что ездил в машине с затемнёнными стёклами, не «предоставив» своему убийце более ясную цель.