Репортаж из ада. Опыты над людьми в Японии после 1945 года

Дрожа от холода, съел примерно половину. Ужин: яичница-глазунья, две дольки такуана, ячменный рис.

Поскольку я был уже в сильном голоде, оставил половину риса и съел всё остальное. Около восьми вечера в соседнем изоляторе мужчина с алкоголизмом, крепкого телосложения, зовёт медсестру. – Я простудился, нельзя ли получить лекарство от простуды? – Отложи до завтра.

До завтра. В такой холодной комнате простудиться немудрено, но ответ бессердечный.

Соседний старик может хотя бы голосом потребовать… А те старики из «нечистой комнаты», которых я видел днём, даже такого голоса не подают – медленно приближается их смертный час. Я лёг в постель, но стоит подумать о стариках – и не заснуть. Наверное, семьи тех стариков думают так: «Если мы будем ухаживать за дедом, который не может сам вытереть себе зад, семье не прокормиться.

Да и домов престарелых, куда можно сдать такого старика, нет».

Больница, вероятно, думает: «Мы взяли его из сочувствия к семье.

Раз государство ничего не делает, мы берём это на себя».

Сотрудники, наверное, думают: «Мы стараемся изо всех сил.

Но в нынешнем мире большего мы дать не можем». В Германии при Гитлере более ста тысяч душевнобольных было отправлено в печи крематориев под названием «программа эвтаназии».

Чем отличается то общество нацизма от сегодняшней Японии?9 февраля.

Ужасно холодное утро.

Проснулся от боли в пояснице.

Нет даже сил перевернуться. – Ни «ну как там», ни «что там» – просто очень холодно, так что я в зимней спячке. – Вот как.

Ну тогда скоро переведём вас туда. …до чего же банальные вещи.

Когда тебя серьёзно лишают свободы, даже мелочи невероятно радуют.

Я сам удивлён, что могу находить радость даже в такой ужасной больничной жизни.

Разве я не вскочил и не сел на колени от слов врача? В психиатрических больницах много мужчин-санитаров, то есть медбратьев.

«Медбрат» – имеющие квалификацию – это медбратья, а не имеющие квалификации – их называют неквалифицированными санитарами.

Отношение к пациентам у каждого разное.

Есть те, кто старается не проявлять авторитарного давления, есть те, кто работает, не обращая на это особого внимания, и есть (хоть и небольшая часть) те, кто откровенно злоупотребляет властью.

О последнем случае…Случай седьмого числа.

Завтрак был из хлеба для тостов, поэтому, когда дверь открыли, я поспешил к печке и поджарил хлеб.

Несколько других пациентов делали то же самое.

Все с восхищением смотрели на аппетитный запах.

В этот момент раздался низкий, но очень грозный голос: «Эй!» Я обернулся – мужчина с зачёсанными назад волосами и густыми бровями.

Все схватили свой хлеб и разбежались.

Замешкавшегося Юкимасу-куна ударили по голове. Другие пациенты научили меня, что в дни, когда работает этот санитар, лучше не требовать ничего и тихо сидеть, так будет спокойнее.

Говорят, хотя он устроил инцидент в прошлом году, его отношение ничуть не изменилось.

А инцидент был такой…Эцуко-кун (мальчик), у которого умственная отсталость и шизофрения, хотя ему уже за двадцать, мочится в постель.

В ночь 23 августа 1969 года этот санитар, разозлившись на ночное недержание, вызвал Эцуко-куна в дежурку.

В руках он держал пинцет с обгоревшим кончиком.

Он прижигал пинцетом десятки мест на теле – так он его наказывал.

На руках и животе остались следы от ожогов. После выписки я узнал, что 31 августа в полицию поступило сообщение от одного из сотрудников, которому это показалось невыносимым.

Полиция провела расследование и сделала фотоснимки следов.

Однако больница уладила дело мировым соглашением с семьёй, и инцидент был закрыт. Ночное недержание Эцуко-куна не прошло. В лекарствах, которые я получаю, помимо витаминов и прочего, определённо содержатся транквилизаторы.

Когда их пьёшь, почему-то становится сонно, и голова работает хуже.

В таком случае дальнейший репортаж оказывается под угрозой, поэтому с позавчерашнего дня я стал принимать их иначе. После еды каждый набирает воду в алюминиевую кружку и выстраивается в коридоре в очередь перед медсестрой.

Лекарство выдаётся в маленьком бумажном пакетике или в ложечке.

Прямо перед медсестрой кладёшь это в рот и запиваешь водой.

В психиатрических больницах есть пациенты, которые яростно отказываются от лекарств, поэтому персонал обязательно проверяет, проглотил ли ты.

Смотрят на горло, просят открыть рот. Когда я принимаю порошок, я кладу его не на язык, а под язык.

Тогда даже при запивании водой количество, попадающее в желудок, значительно уменьшается.

А остатки во рту я выплёвываю, сходив в туалет.

Рискованно, но другого способа сохранить ясность мысли для репортажа у меня нет. – На обходе позавчера были какие-нибудь хорошие новости? – спросил я у Юкимасы. – На следующей неделе тебе что-нибудь скажут, так что не унывай, – ответил он чужим голосом. «Тебя ближайшие семь лет отсюда не выпустят», – так поддразнил Юкимасу-куна один из пациентов.

Услышав «ближайшие семь лет отсюда не выпустят», он уронил голову и заплакал.

Я не нашёл слов, чтобы его утешить. После еды каждый относит свою посуду на полку рядом с комнатой медсестёр.

Рядом с этой полкой стоит большой пластиковый бак, в который горой навалены грязные подгузники и одежда пациентов с недержанием.

Всю посуду отделения моет дежурный пациент, используя умывальник в коридоре и рукомойник внутри туалета.

Рядом стоят ночные вазы и судна.

Моющие средства не применяются.

Неудивительно, что даже вымытая посуда какая-то липкая.

Удивительно, что ещё не вспыхнула дизентерия. Завтрак: одно сырое яйцо, две дольки такуана, мисо-суп с пекинской капустой, ячменный рис.

Я начал так дрожать, что зуб на зуб не попадал. Обед: два жареных изделия, похожих на устрицы, мисо-суп с таро, две дольки такуана, ячменный рис. Ужин: грубо тушёные картофель, мясо, морковь и кальмар, ячменный рис, половинка маленького мандарина.

Тюремный староста

10 февраля.

Во время завтрака старик-алкоголик напротив поднял шум: «Нет супа!» – то ли забыли раздать, то ли украли.

Наконец пришла медсестра, но вместо того чтобы разобраться, отругала его – Что толку теперь говорить? Сиди и не жалуйся. Всё потому, что раздачу еды поручили пациентам.

Это обычная здесь практика – назначать из числа более здоровых «старост», которые следят за порядком и разносят пищу.

Власть таких старост почти абсолютна: они могут решить, кому дать добавку, а кого оставить без супа.

На них же возложена и обязанность доносить на тех, кто нарушает тишину.

Больница получает бесплатную рабочую силу, а пациенты – видимость привилегий.

Но цена этой видимости – предательство тех, кто слабее тебя.

В изоляторе наискосок, похоже, сломался туалет со смывом.

После каждого использования приходится носить воду ведром и сливать вручную.

Сидящий там пациент кричит – Дайте воды в ведре! Тогда пациент, отвечающий за уборку возле изолятора, огрызается – Вот теперь сам и нюхай! Юкимасе-куну со вчерашнего дня разрешили слушать транзисторный радиоприёмник.

Диск-жоккей по радио ставит «Блюз запора», который сейчас популярен в Америке. Кажется, у меня самого начался запор.

Другие тоже постоянно жалуются на недомогание. Юкимаса-кун с момента госпитализации……с момента поступления ни разу не сходил по-большому и мучается. – Медсестра, у меня не выходит какать.

Что мне делать? Не дадите ли какое-нибудь лекарство? – Запор – его нужно лечить собственным желанием.

Встал утром – выпей воду и садись на унитаз, выйдет или нет. Как ни думай, главная причина – недостаток движения.

В комнате в три татами не подвигаешься, даже стакан воды не нальёшь свободно.

И вдобавок – общая палата.

Понадобится время, чтобы научиться спокойно сидеть на корточках перед другими людьми. Одна из целей изолятора – «предотвращение самоубийств».

Пациента с депрессией и т. п., если его оставить в общей палате, не уследишь, поэтому его помещают в изолятор.

Но, подумать, умереть в этой трёхтатамишной комнате проще простого.

Разорвать одежду, сделать верёвку, зацепить за решётку верхнего окна – легко повеситься.

И даже если умрёшь, полдня никто не заметит.

Что же это получается – иди и умри? До поступления в эту больницу я решил узнать об изоляторе заранее и спросил у одного известного психиатра.

Вот что он сказал – Изолятор предназначен для того, чтобы добиться успокаивающего эффекта у возбуждённых пациентов.

В тихом лесу никому не захочется буянить.

Для успокоения обстановка должна быть непременно комфортной. В этом изоляторе, где нахожусь я, стресс только нарастает, и никакого успокаивающего эффекта на психику ожидать не приходится.

Но с этим местом я скоро прощусь. Перед обедом меня переводят в общую палату.

Как собака, которую спустили с цепи, радостно бегает по двору…В этом третьем отделении, помимо комнаты в сорок пять татами, куда меня поместили, есть ещё три комнаты примерно по тридцать пять татами.

В моей комнате – двадцать пять пациентов.

У восточной стены сложены тюки – каждое завёрнутое одеяло, перевязанное поясом.

Окна на юго-западе и севере – зарешечённые.

Освещение солнечным светом, вентиляция хорошие.

Место похоже на городской зал для дзюдо. Я быстро понял, в чём дело. – Эй, воды принеси, – командуют одни.

– Сходи посмотри, сколько сейчас времени.

– Ноги разотри. Командным тоном пациентов удобно эксплуатируют.

Возраст – около тридцати.

Небольшого роста, но физически силён. «Сначала нужно засвидетельствовать почтение этому тюремному старосте», – подумал я и поздоровался, чтобы войти в доверие.

Когда я рассказал, что поступил в больницу с алкоголизмом, он меня наставил – Здесь мы, алкоголики, самые умные.

Если не пьём – то мы выше санитаров.

А галлюцинации – это, говорят, признак чувствительности. С этими словами он указал на свою голову. По его словам, раньше он был в банде якудза, совершил уголовное преступление и сидел в тюрьме префектуры Ибараки.

В разговоре с ним часто звучало: «Когда я сидел…» Похоже, он работал уличным музыкантом в весёлых кварталах и круглый год поёт шлягеры.

Причём всегда одну и ту же песню. В палате алкоголиков, включая меня, пятеро.

Меньшинство, но в этом тесном психиатрическом отделении они подавляют всех – и физически, и интеллектуально.

Если присмотреться, в других палатах тоже есть алкоголики с тюремным прошлым и игроманы, которые устанавливают тесные связи с нашим «боссом» и важничают. Удивительно, как эти «боссы» умеют подлизываться к персоналу.

Стоит им мельком увидеть кого-то в коридоре – они уже бегут в дежурку пить чай.

И как ловко отвечают, когда медсёстры их окликают. Правда, у этого «авторитета» есть и плохая привычка – он легко выходит из себя.

Но, с другой стороны, когда он видит, что персонал жестоко обращается с пациентами, то пишет письма их родственникам, предупреждая об опасности, – проявляет принципиальность. Больнице полезен такой крепкий мужчина, как он.

Если он стоит у раздаточного окошка, никаких приписок, вроде «лишняя булка», не случается.

Даже там, куда не доглядывает медсестра, дисциплина соблюдается. А как он разговаривает! Например – Слышал, ты, сука, недавно стучать стал? А? Я всё просек.

Попробуй только.

На воле ты бы у меня не выжил, гад. И рука у него быстрая – сразу и бросить, и пнуть.

Не каждому дано так смотреть.

Чувствуется опыт сотен драк. От таких разговоров, наверное, и темы одни и те же.

А пациенты с шизофренией, например, только услышав это, начинают дрожать. В эту палату приходит одна газета, но сначала её торжественно подносят господину «тюремному старосте». В отделении стоит один старый телевизор.

Картинка рябит, от него устают глаза, но для примерно сотни пациентов это единственное вечернее развлечение.

После ужина в четыре часа до отбоя в девять наша палата превращается в телевизионную комнату.