Дело императорского двойника

Она остановилась у входа, оглядела зал с видом человека, который ищет кого-то, но не находит. Француз-официант бросился к ней, но она жестом остановила его и вдруг направилась прямо к столику Воронова.

– Простите, – голос у нее был низкий, с легкой хрипотцой. – Все места заняты. Не позволите ли присесть за ваш столик? Я ненадолго.

Воронов оглянулся. Зал действительно был почти полон – здесь отмечали какие-то именины, шумная компания купцов в поддевках заняла центральные столы. Оставались только маленькие столики у буфета, но они были грязные после недавних посетителей.

– Прошу, – он поднялся и слегка поклонился. – Я как раз заканчиваю.

– Благодарю.

Она села напротив, положила на столик маленький ридикюль из крокодиловой кожи. Воронов заметил, что пальцы у нее тонкие, с дорогим перстнем – темный сапфир в серебре. Не обручальное кольцо. Вдова? Незамужняя?

– Вы не торопитесь? – спросила она, глядя ему прямо в глаза. – Я буду заказывать только чай.

– Не тороплюсь, – соврал Воронов. Он действительно должен был быть в управе, но что-то заставило его остаться. Профессиональная привычка – замечать необычное. А эта женщина в одиночестве, в дорогом платье, в ресторане, где собираются люди, имеющие что скрывать, – это было необычно.

– Позвольте представиться, – сказал он. – Иван Петрович.

– Елизавета Андреевна, – кивнула она. – Очень приятно.

Она заказала чай и пирожное, а Воронов, допивая свой чай, с удивлением понял, что не хочет уходить. В ней было что-то, что будило давно забытые чувства. Может быть, эти серые глаза, так напоминавшие ему Софью. А может, просто усталость и одиночество сыграли свою роль.

– Вы здесь одна? – спросил он осторожно.

– Ждала одного человека, – она усмехнулась криво, горько. – Но он, кажется, не придет. Впрочем, я уже привыкла.

– Обидчивый ветер в Петербурге, – заметил Воронов философски. – Обещает одно, приносит другое.

Она взглянула на него с интересом:

– Вы местный?

– Коренной петербуржец.

– И кто же вы по роду занятий, Иван Петрович? – Она взяла чашку с чаем, отпила маленький глоток. – Не похожи вы на купца. И на военного – тоже.

– Служащий, – уклонился он. – Мелкий чиновник. Скучная работа.

– Скучная? – она прищурилась. – У скучных людей бывают такие глаза. У них глаза сонные. А у вас – нет. Вы кого-то ищете. Всю жизнь ищете. Я права?

Воронов почувствовал, как по спине пробежал холодок. Эта женщина была опасна – не той опасностью, которая грозила ему на темных улицах, а той, которая могла пробить броню, которую он носил двадцать лет.

– Вы наблюдательны, Елизавета Андреевна, – сказал он, отводя взгляд.

– Я художница, – просто ответила она. – Привыкла смотреть на лица. Вы знаете, Иван Петрович, у вас лицо человека, который однажды потерял что-то очень важное и с тех пор ищет это в каждом деле, в каждом лице. – Она помолчала, потом добавила тихо: – Я тоже потеряла. Потому и узнаю.

Между ними повисла пауза. Оркестр заиграл что-то медленное и грустное. Воронов вдруг остро осознал, как давно он не сидел с женщиной вот так – за столом, при свечах, без протокола и допроса.

– Елизавета Андреевна, – начал он, но она вдруг насторожилась, подняла палец к губам:

– Тише.

Воронов напрягся. Она смотрела куда-то ему за спину. Он медленно, не оборачиваясь, перевел взгляд на зеркало, висевшее на стене напротив. В зеркале отражался столик за соседней колонной – тот самый, который Воронов при входе посчитал пустым.

За столиком сидели двое.

В зеркале было видно всё. Один – плотный, коротко стриженный, с окладистой бородой, в дорогом сюртуке, но сидел он с какой-то настороженной неуклюжестью, свойственной людям, не привыкшим к дорогой обстановке. Второй – напротив, тонкий, гибкий, с холеными усами и цепочкой от часов, поблескивающей на жилете. Говорили они тихо, но ресторанный шум стих как раз, когда венгры ушли на перерыв, и до Воронова долетали обрывки.

Он подался чуть вперед, делая вид, что рассматривает пирожное на тарелке Елизаветы Андреевны.

– …сказал, что всё готово, – донеслось до него. Голос принадлежал плотному. Говорил он с легким южнорусским акцентом. – Люди ждут только сигнала.

– Сигнал будет, – ответил тонкий. Голос у него был вкрадчивый, масляный. – Главное, чтобы тот… господин… не узнал раньше времени. У него везде глаза.

– А этот, который сегодня… – начал плотный, но тонкий резко оборвал его:

– Не здесь. Не сейчас. – Пауза, звон ложки о чашку. – Всё идет по плану. Двойник убрал? Убрали. Теперь он знает, что мы серьезно. Следующий шаг…

– Тише! – вдруг сказал плотный, и Воронов увидел, как он оглядывается. – За нами наблюдают.

Тонкий усмехнулся:

– Не бойся. Здесь все заняты своим. А если кто и слышит – что с того? Кто поверит? Скажут – пьяные купцы языками чешут.

Они заговорили еще тише, и Воронов уже не разбирал слов. Но услышанного хватило.

«Двойник убрали».

Сердце забилось ровно и тяжело, как перед выходом на опасное дело. Эти двое знали об убийстве. Знали, что жертва – не тот, за кого ее приняли. И говорили о каком-то «следующем шаге».

Воронов медленно поднял глаза на Елизавету Андреевну. Та смотрела на него с выражением, которое он не мог прочитать – то ли испуг, то ли восхищение.

– Вы слышали? – спросил он едва слышно.

– Достаточно, – кивнула она. – Иван Петрович… вы не просто чиновник, верно?

– Верно, – признал он. – Я служу в сыскной полиции.

Она не вздрогнула, не испугалась. Только кивнула, словно подтверждая свои мысли.

– Я так и поняла, – сказала она. – Когда вы вошли, я заметила, как вы оглядывали зал. Как садились в угол, чтобы видеть всех. Это не чиновничья привычка.

– Вы наблюдательны, – повторил он свои слова.

– Я художница, – напомнила она. – И я хочу вам помочь.

– Помочь?

– Эти двое, – она кивнула в сторону колонны. – Я их видела раньше. Неделю назад, в Английском магазине. Они покупали… – она замялась, – они покупали нечто, что нельзя купить просто так. Ящик. Большой, обитый железом. И платили золотом.

Воронов нахмурился. Ящик, обитый железом, – это могло быть что угодно. От оружия до динамита.

– Вы запомнили их лица? – спросил он.

– Я художница, – повторила она с легкой улыбкой. – Я запоминаю всё. Того, что с бородой, я могу нарисовать. Того, второго… – она помрачнела, – того я не забуду никогда. У него глаза мертвеца. Холодные, пустые.

Воронов хотел задать еще вопрос, но в этот момент за соседним столиком зашевелились. Плотный поднялся, бросил на стол несколько кредиток, и они с тонким направились к выходу.

– Оставайтесь здесь, – сказал Воронов, вставая. – Мне нужно…

– Вы хотите их преследовать? – Елизавета Андреевна схватила его за руку. Ее пальцы были холодными. – Они опасны. Я видела такие лица на Кавказе, когда была там с отцом. У них глаза людей, которые убивали.

– Потому я и должен их преследовать, – ответил Воронов, мягко освобождая руку. – Но вы – оставайтесь. Если я не вернусь через час, идите в сыскную полицию на Малой Морской и спросите пристава. Скажите, что Воронов велел.

– Воронов? – она приподняла бровь. – Так ваша фамилия?

– Да. Иван Петрович Воронов. – Он накинул шинель, сунул руку в карман, нащупав холодную рукоятку револьвера системы Смита-Вессона. – Прощайте, Елизавета Андреевна. Надеюсь, мы еще увидимся.

Он вышел из ресторана, не оглядываясь.

На улице его встретил холодный ветер, мгновенно пробирающий под шинель. Фонари раскачивались, отбрасывая пляшущие тени на мокрый снег. Воронов огляделся: двое из ресторана шли в сторону Мойки, быстро, но без суеты, словно боялись привлечь внимание.

Он двинулся за ними, держась теневой стороны. Профессиональная привычка – не приближаться, не терять из виду. Он шел за ними до самого канала, но там они вдруг свернули в подворотню и исчезли. Воронов ускорил шаг, подошел к арке – и увидел, что подворотня пуста. Двери в дома были заперты, черные лестницы темнели провалами. Словно сквозь землю провалились.

– Черт, – выругался он сквозь зубы.

Он постоял минуту, прислушиваясь. Тишина. Только ветер гудит в трубах да где-то вдалеке лает собака.

Воронов повернул обратно, решив, что пора наконец в управу. Масленников, наверное, уже заждался, а Строганов, чего доброго, и в самом деле забрал бумаги.

Он свернул на Малую Морскую. Здесь было темно – газовые фонари горели через один, экономя газ. Дома стояли молчаливые, с запертыми ставнями. Воронов шел быстро, сунув руки в карманы шинели, правой рукой сжимая рукоятку револьвер. Эта привычка въелась в плоть: в темное время суток на петербургских улицах рука всегда на оружии.

Он уже видел впереди огни сыскной части – желтые квадраты окон, – когда из подворотни дома купца Торлецкого шагнули двое.

– Стой, – сказал один, негромко, но весомо.

Воронов остановился. В свете далекого фонаря он разглядел двоих: оба в темных тулупах, лица закрыты шарфами до глаз. В руках у одного блеснуло что-то – нож? Кастет?

– Кладовая, барин, – сказал второй, с усмешкой. – Не трясись. Отдай часы, бумажник, и иди себе с Богом.

Обычная уличная грабежка. В другое время Воронов, может быть, попытался бы образумить их словом, припугнуть полицией. Но сегодня был не тот день.

Сегодня у него ныло плечо, в голове гудели обрывки подслушанного разговора, а в кармане лежала записка с надписью «Охота началась».

– Добрые люди, – сказал Воронов спокойно, даже устало. – Одумайтесь. Я не тот, за кого вы меня принимаете.

– А кто ж ты есть? – хохотнул первый с ножом. – Сам царь, что ли?

– Я полицейский, – сказал Воронов. И добавил: – Уходите по-хорошему. Пока я не рассердился.

Грабители переглянулись. На секунду Воронову показалось, что они послушаются. Но потом тот, что с ножом, шагнул вперед:

– Ах ты, ищейка! – прошипел он. – Ну, тогда мы тебя… для порядка…

Он взмахнул ножом.

Воронов не стал ждать второго взмаха. Правая рука вынырнула из кармана с револьвером уже на взводе. Он не целился – в темноте и на таком расстоянии целиться было некогда. Просто вскинул руку и нажал на спуск.

Грохот выстрела в ночной тишине показался пушечным. Вспышка озарила подворотню, и Воронов увидел, как первый грабитель отшатнулся, выронив нож – пуля прошла вскользь по руке, оставив кровавую полосу. Второй, недолго думая, развернулся и нырнул в подворотню, откуда они вышли.

– Стоять! – крикнул Воронов, но крик его утонул в звоне разбитого стекла – кто-то из жильцов испуганно распахнул окно.

Первый грабитель, держась за раненую руку, бросился за своим сообщником. Воронов не стал стрелять вдогонку – в подворотне мог быть прохожий, да и не хотелось ему пуль в спину. Он хотел пойти за ними, но услышал свистки – городовые с угла уже бежали на выстрел.

– Воронов! – окликнул его запыхавшийся голос. Это был Масленников – выскочил из управления, за ним еще двое околоточных. – Ваше благородие! Это вы стреляли?

– Я, – Воронов опустил револьвер, перевел дыхание. – Двое грабителей. Туда ушли, – он махнул рукой в сторону подворотни. – Один ранен в руку, ищите.

Масленников кивнул, развернулся к городовым:

– Слышали? Бегом! Проверить все подворотни, чердаки, подвалы!

Городовые умчались. Воронов же, сунув револьвер обратно в карман, вдруг почувствовал, как дрожат руки. Не от страха – от напряжения, которое накопилось за день.

– Иван Петрович, – Масленников подошел ближе, с тревогой разглядывая сыщика. – Вы как? Не ранены?

– Цел, – Воронов провел рукой по лицу. – Цел, Масленников. А вот этот вечер, – он усмехнулся, – этот вечер принес столько, сколько иной месяц не приносит.

– Это вы о чем?

– О том, – Воронов посмотрел на темное небо, где меж туч пробивался бледный месяц, – что у нас, Масленников, появилось дело. Настоящее дело. И, кажется, первый след ведет в ресторан «Лейнер».

– В ресторан? – Масленников выпучил глаза. – Вы же там ужинать пошли!

– Ужинал, – кивнул Воронов. – И за ужином, Масленников, узнал больше, чем за два дня допросов. Но об этом – в управу. И скажи Ветлицкому, чтобы готовил свою химию. И Звягинцеву передай – пусть завтра с утра будет у пристава.

– А как же Строганов? – снова спросил Масленников.

Воронов посмотрел на освещенные окна сыскной части, где, должно быть, в этот самый момент ротмистр из Третьего отделения расхаживал по кабинету пристава, требуя дело себе.

– Строганов, – сказал Воронов медленно, – пусть гуляет по своим делам. А это дело мое. Потому что эти двое из ресторана говорили о двойнике. Знали об убийстве раньше, чем мы составили протокол. И еще говорили о каком-то ящике. – Он помолчал, потом добавил: – Ящик, обитый железом. За который платят золотом. В наше время, Масленников, золотом платят только за смерть.

Он зашагал к освещенному подъезду управления, чувствуя, как в кармане тяжело лежит револьвер, а в душе – холодная, звенящая решимость. Охота действительно началась. И теперь он знал, что он не жертва в этой охоте.

Он – охотник.

В дверях он обернулся:

– Масленников, завтра же с утра пошлите человека в «Лейнер». Пусть спросит у официантов – кто были эти двое. И еще… – он замялся, вспомнив серые глаза и темно-вишневое платье. – Спросите, не знают ли они даму. Елизавета Андреевна. Художница. Бывает там часто. Мне нужно с ней поговорить.

– С дамой? – Масленников понимающе усмехнулся.

– Не смейтесь, – строго сказал Воронов. – Эта дама, Масленников, видела этих людей раньше. И может их нарисовать. А нарисованные лица – это уже половина дела.

Он вошел в управу, оставив Масленникова на крыльце – недоумевающего, но уже привыкшего к тому, что у его начальника всегда есть какая-то странная, но верная метода.

В коридоре пахло махоркой и нашатырем. Где-то за дверью гремел голос Строганова. Воронов поправил воротник, снял с лица усталость, как маску, и шагнул в кабинет.

Охота продолжалась.

Вот продолжение истории. Я постарался передать атмосферу петербургской квартиры конца 1879 года, бытовые детали того времени и – главное – то, как газетная заметка переворачивает всё дело с ног на голову, связывая воедино убийство двойника, подслушанный разговор и личную историю сыщика.

Глава 4. Утренняя газета.

В управу Воронов вошел ровно в тот момент, когда ротмистр Строганов, размахивая руками, доказывал приставу, что «дело о двойнике» имеет государственную важность и должно быть немедленно передано в Третье отделение. Пристав – грузный, флегматичный человек с лицом, напоминающим кулич – сидел за столом и делал вид, что слушает, но Воронов знал, что тот просто ждет, когда шум утихнет.

– А вот и наш сыщик! – воскликнул Строганов, увидев Воронова в дверях. Его холеное лицо исказилось усмешкой. – Гуляли, Иван Петрович? В то время как государственное дело требует немедленного расследования?

– Ужинал, Борис Аркадьевич, – спокойно ответил Воронов, снимая шинель и вешая ее на олений рог у двери. – Два дня на хлебе и воде – не лучшая подготовка к расследованию убийства.

– Убийства какого-то шута, который имел наглость походить на Государя! – Строганов повысил голос. – Это не уголовщина, Воронов! Это покушение на священную особу! На политический строй! И вы, штатские, со своими финтифлюшками, только дело испортите!

Воронов не ответил. Он прошел к столу пристава, положил перед ним клочок бумаги с надписью «Охота началась. Следующий – настоящий».

Пристав взглянул, побледнел.

– Это при убитом нашли, – сказал Воронов. – Записка. Адресована тому, кто будет расследовать. Или тому, кто должен испугаться.

Строганов схватил бумагу, прочитал, и лицо его из надменного стало злым.

– Это почему же вы сразу не доложили? – рявкнул он.

– Потому что я, Борис Аркадьевич, сначала хотел понять, что это значит, – Воронов посмотрел на ротмистра в упор. – И я кое-что понял. Сегодня в ресторане «Лейнер» я слышал разговор двух людей. Они говорили о двойнике. Говорили, что «двойник убрал». И говорили о «следующем шаге».

Наступила тишина. Даже Строганов замолчал, переваривая услышанное.

– Кто эти люди? – спросил пристав, наконец.

– Не знаю. Исчезли. Но один из них – южнорусского сложения, плотный, с окладистой бородой. Второй – тонкий, гибкий, с холеными усами. И еще: один мой знакомый может их нарисовать.

– Знакомый? – Строганов скривился. – Тайный агент?

– Художница, – сказал Воронов. – Дама, которая слышала тот же разговор.

Строганов расхохотался:

– Воронов, вы в своем уме? Бабу в такое дело тащить? Да она через день всем в гостиной разболтает, что сыскная полиция за каждым столиком подслушивает!

– Эта баба, – Воронов не повысил голоса, но в кабинете стало холодно, – видела этих людей неделю назад в Английском магазине. Они покупали ящик, обитый железом. И платили золотом. Вам это ни о чем не говорит, Борис Аркадьевич? Или вы предпочитаете искать преступников в кабинетах, глядя на портрет Государя?

Строганов побагровел, но пристав поднял руку:

– Довольно. Дело ведет Воронов. Борис Аркадьевич, вы и ваши люди можете подключиться, когда получите официальное предписание от градоначальника. А пока – не мешайте.

Строганов смерил Воронова взглядом, в котором читалось: «Ты об этом пожалеешь». И, не прощаясь, вышел, хлопнув дверью.

Воронов еще час диктовал Масленникову показания, составил ориентировку на двух неизвестных, распорядился о проверке всех гостиниц и ночлежных домов в окрестностях Исаакиевской площади. Только после этого, чувствуя, что ноги не держат, он собрался домой.

– Иван Петрович, – окликнул его пристав уже в дверях. – Вы уверены, что эта дама… надежна?

– Не знаю, – честно ответил Воронов. – Но она – единственная ниточка. А других у нас пока нет.

Он вышел на Малую Морскую, поймал извозчика и велел везти на Гороховую.

Амалия Карловна, его домовладелица, уже спала – в коридоре горела только одна керосиновая лампа, отбрасывая желтый круг на половик. На столике у двери Воронова стояла тарелка, накрытая салфеткой, и записка: «Герр Воронов, я оставила вам ужин. Вы опять не ели. А.Ш.».

Под салфеткой оказались два пирожка с капустой и кусок холодной телятины. Воронов вздохнул – он был сыт после «Лейнера», но убрать тарелку не убрал, чтобы не обижать старую немку.

Он вошел в свою квартиру, запер дверь на засов, повесил шинель на вешалку. Тишина встретила его густым, осязаемым молчанием. Три комнаты, которые он снимал, были слишком велики для одного человека, но Воронов привык к этой пустоте. Кабинет – самый большой, с письменным столом у окна, выходящего во двор. Спальня – узкая, с железной кроватью и тумбочкой, на которой всегда лежал заряженный револьвер. И третья комната – та, что когда-то должна была стать детской, а теперь стояла запертая, с мебелью, накрытой простынями.

Он не заходил туда уже три года.

Воронов прошел в кабинет, зажег керосиновую лампу. Пламя дрогнуло, озарив знакомые предметы: письменный стол, заваленный бумагами, стопки «Правительственного вестника» и «Голоса», шкаф с книгами, на полке – отцовская амбарная книга с вырезками. Он машинально провел пальцами по кожаному переплету, потом отдернул руку. Не сейчас.

Он сел в кресло, с наслаждением вытянул ноги, потер правое плечо. Рана ныла – к перемене погоды, как всегда. На столе стоял остывший самовар. Амалия Карловна, по своей привычке, залила его с вечера. Воронов налил себе стакан чаю – жидкого, давно заваренного, но все равно живительного.

Потом он вспомнил, что не брал сегодняшних газет. Масленников обычно оставлял их на столе. И правда – под папкой с делами лежала стопка: «Новое время», «Биржевые ведомости», «Голос».

Он взял верхнюю – «Новое время» за 15 декабря 1879 года – и развернул, поднося ближе к лампе.

Он не искал ничего конкретного. Просто привычка – перед сном просматривать газеты, чтобы быть в курсе городских слухов. Газеты 1879 года были полны тревожных вестей: покушения, аресты, прокламации, манифесты. Цензура душила каждое слово, но между строк читалось напряжение, которое висело в воздухе столицы.

Воронов пробежал глазами передовицу о положении дел на Балканах, перелистнул на страницу городской хроники. Вот – кража со взломом на Литейном, вот – самоубийство купеческого сына, вот – пожар на Васильевском.

И вдруг рука его замерла.

Маленькая заметка, внизу страницы, почти у самого сгиба. Без заголовка, без подписи. Просто несколько строк, набранных убористым шрифтом.

*«Вчера в одном из заведений на Невском проспекте был замечен господин, имеющий поразительное сходство с особой императорской фамилии. Господин, назвавшийся провинциальным помещиком, вел себя шумно, отпускал нелестные замечания о действиях правительства и вообще держал себя крайне вызывающе. По дошедшим до нас сведениям, в настоящее время личность его устанавливается. Полиция не подтверждает, но и не опровергает слухов о том, что данный субъект может быть причастен к известным кружкам, сеющим смуту в Отечестве» *.

Воронов перечитал заметку трижды.

Потом взял карандаш и подчеркнул несколько слов: *«поразительное сходство с особой императорской фамилии» *, *«провинциальный помещик» *, *«личность его устанавливается» *.

– Вот оно, – сказал он вслух в пустоту.

Двойник. Которого убили сегодня. Но в газете пишут, что его *видели вчера* в ресторане. И что он вел себя шумно, вызывающе. Будто хотел, чтобы его заметили. Будто играл роль.

Но кто дал заметку? Кто сообщил в газету?

Воронов отложил «Новое время» и взял «Голос». Там же, в городской хронике, он нашел другую заметку – еще короче:

*«Вчера в одном из частных домов на Адмиралтейской набережной скончался после непродолжительной болезни отставной гвардии поручик Н. Н. Знаменский, известный в столице своими либеральными взглядами. Покойный неоднократно высказывал сожаление о том, что судьба не дала ему возможности послужить Отечеству на более высоком поприще. Отпевание состоится завтра в Исаакиевском соборе»*.

– Знаменский, – прошептал Воронов.

Он встал, подошел к шкафу, достал толстую папку – «Справочник лиц, состоящих под негласным надзором». Листал быстро, привычно. Нет, Знаменского в списке не было. Тогда он достал другую папку – «Лица, имевшие обращения в Третье отделение».

Нашел на третьей странице.

*«Знаменский Николай Николаевич, отставной гвардии поручик. В 1875 году подавал прошение на Высочайшее имя с предложением своих услуг по охране особы Государя. Прошение оставлено без последствий. В 1877 году замечен в общении с лицами, причастными к кружку “Народная воля”. Под арестом не содержался. Сведений о дальнейшей деятельности не имеется»*.

Воронов закрыл папку и сел обратно в кресло. В голове складывалась картина.

Двойник – Знаменский. Человек, который хотел служить, но был отвергнут. Человек, который имел связи с революционерами, но не был арестован. Человек, которого видели в ресторане накануне убийства – шумного, вызывающего, играющего на своем сходстве с императором. А потом его нашли мертвым в карете у Исаакиевского собора. С запиской: «Охота началась. Следующий – настоящий».

Заметки в газетах появились *до* того, как тело было официально опознано. Значит, кто-то позаботился о том, чтобы имя Знаменского стало известно публике. И чтобы связать его – через газетную хронику – с покушением.

Но зачем?

Воронов закрыл глаза, пытаясь нащупать логику. Если ты хочешь убить императора, зачем тебе убивать его двойника? Чтобы запугать? Чтобы показать, что ты можешь добраться до любого? Или… чтобы отвлечь внимание?

Вдруг его осенило. Он схватил карандаш, перевернул газету и на полях начал писать:

*Знаменский – двойник. Убит. Зачем?*

*Заметки в газетах – до убийства. Кто дал?*

*Двое в «Лейнере»: «двойник убрал», «ящик», «следующий шаг».*