Тишина после Allegro

Вадим Краснощеков

Тишина после Allegro

Тишина после Allegro1

В тесной венской комнате, где не было ни солнца лагуны, ни запаха морской соли, Антонио лежал один. В бреду, в жаре, к нему возвращались голоса — эхом из прошлого. В моменты воспоминаний Паолина поправляла его одеяло — так, как делала когда-то в дороге, Анна сидела у камина и её глаза блестели, как в те вечера, когда она пела его арии… «— Антонио, дорогой, нужно написать графу Валленштейну, он твой поклонник…» «— Поклонник?» — хрипло рассмеялся Вивальди в полусне. — Поклонники есть у живых и успешных, а меня забыли, Паолина. Как я и говорил Анне тогда перед отъездом, я стал не нужен. Как Венеции стала уже не нужна её былая мощь. Венеция стала старухой с лицом юной куртизанки! В его воображении Анна резко обернулась: «— Не говори так! Ты все тот же «Рыжий священник»! Ты заставил весь мир говорить о венецианской музыке! Эти жалкие критики, эти новые моды… они пыль. А твоя «Весна2» будет звучать, когда их имена сотрутся.»

Он смотрел на неё с бесконечной нежностью и грустью — сквозь лихорадку. — Моя дорогая Анна. Ты всегда была моим самым верным и громким сопрано, но даже самый сильный голос тонет в равнодушии… Простите меня, что привёл вас в эту пустоту.

На самом деле, ни Анны, ни Паолины рядом с ним не было. Они были только здесь, в его памяти, в этих отголосках прошлого, ставших единственной реальностью.

***

В очередном приступе жара к Антонио пришло воспоминание отъезда из Венеции. Ветер с лагуны гулял по пустым коридорам женского приюта «Ospedale della Pietà», завывая в высоких окнах, словно забытая скрипка. Антонио Вивальди стоял у двери в класс, в котором когда-то сидели его девочки, венецианские ангелы, и по его щеке катилась слеза. Теперь оглушительной была эта тишина, а не музыка. Он ненавидел эту тишину.

— Маэстро, — раздался тихий голос сзади. Это была Анна Жиро, она приехала за ним, как обещала. «— Гондола ждёт. Всё уже упаковано.» Он не обернулся.

— Слышишь, Анна? Эта тишина! А помнишь Катерину, ту девчушка с веснушками, она тогда еще не могла взять восьмой пассаж Adagio-Presto соль минор. Жаловалась мне: «- Маэстро, мои пальцы меня не слушаются!» А я говорил: «Представь, что это не палец, а капля дождя. Она не падает прямо, она скачет по листьям, по крыше, по лужам. Повтори прыжок!» И у неё все получалось.

— Они будут помнить вас, маэстро — сказала Анна.

— Нет, Анна, они забудут меня. И Венеция тоже забудет, — тихо ответил он. — Иди, дорогая моя, я скоро выйду.

***

Память снова вернула его на десятилетия назад, в шумный, заполненный жизнью зал приюта, который давно уже был не просто приют для сирот, а настоящий музыкальный центр, где девочки-воспитанницы превращались в виртуозов и композиторов, а их выступления привлекали внимание всей Европы. Девочки в одинаковых платьях, смычки в руках, гул перед репетицией.

— Сильвия, твоя скрипка сегодня звучит, как сонная муха! — кричал он, но его глаза смеялись. — Ты играешь «Грозу3», но где здесь гром?

— Я… я боюсь играть слишком громко, маэстро, — робко ответила девочка, сжимая гриф скрипки.

— Боишься?! Музыка — это не страх, это полёт! Вот смотри! — Он стремительно взял её инструмент. — Слышишь? Это не просто ноты. Это туча над лагуной, вот она клубится… — он вёл смычок густым, мрачным тремоло… а вот первая молния! — Антонио взял резкий, пронзительный аккорд. — Теперь твой ход, пусть весь зал вздрогнет! И когда Сильвия, вдохновлённая, повторила пассаж со всей силой, он расцвёл улыбкой:

— Вот! Теперь ты не сиротка из Пьеты, ты сама Минерва4, мечущая молнии! Запомни, дорогая, это чувство.

***

Его концерты собирали всю Венецию. Знатные синьоры, маски, шелка, шепот — все замирало, когда его смычок касался струн. Он не просто играл — он вызывал бури, рисуя смычком весну, которую никто, кроме него, не слышал так остро: первый гром, ледоход, птичий переполох надежды.

Он создал здесь, в приюте, не просто оркестр, он создал чудо. Девочки-сироты, которых мир считал обузой, в его руках становились волшебницами. Он писал для каждой — знал, у кого пальцы быстры, как стук дождя по свинцовым крышам, у кого дыхание нежное, как утренний бриз. Он слышал музыку во всем: в скрипе весел гондольера, в крике чаек над Гранд Каналом, в шелесте шелков на карнавале, и он отдавал эту музыку Венеции всю до последней шестьдесят четвертой доли ноты.

Но, как водится, за стенами приюта звучали иные речи. После одного из концертов, ослепительно успешного, его остановил в сакристии5 отец Бенедетто, пожилой и строгий священник.

— Дон Антонио, твоя музыка… она волнует кровь, а не душу. Я видел, как синьоры в ложах замирали, будто под чарами. Это опасный дар.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Быстрый музыкальный темп. Занимает четвёртое место среди пяти основных степеней движения (после largo, andante, moderato и перед presto); Метрономический показатель — около 128 ударов в минуту.

2

Концерт № 1 в ми мажоре, соч. 8, RV 269, «Весна» (La primavera)

3

Концерт № 2 в соль миноре, соч. 8, RV 315, «Лето» (L'estate). Allegro non molto (соль минор)

4

Минерва (лат. Minerva) — древнеримская богиня, входившая в Капитолийскую триаду вместе с Юпитером и Юноной. Изображалась как стройная девушка в доспехах, со щитом и копьём.

5

Санкристия (от итал. sagrestia — ризница) — это помещение в христианском храме, предназначенное для хранения богослужебных предметов (священных сосудов, облачений, книг, утвари) и переодевания священнослужителей. В русскоязычной церковной традиции термин чаще заменяется словом «ризница».