Ева

Все посмотрели на неё.

— Это и наша проблема. Они теперь знают, где мы репетируем.

— Вот именно, — кивнул Дэн. — А через три дня приедут снова.

Алекс сидел на ящике, обхватив голову.

— Я виноват, — глухо сказал он.

— Знаем, — отрезал Дэн.

— Хватит, — спокойно сказал Костя. — Виноват — не виноват. Надо решать.

— Как? — Дэн развёл руками. — За три дня столько не найти.

Костя отошёл к окну. Постоял, глядя вниз, где всё ещё тлел костёр.

— Есть вариант.

— Ну?

— Заработать.

— Чем? Играть на свадьбах?

— Почти.

Костя повернулся.

— Нам предлагали выступление. В одном клубе. Платят неплохо.

— И что? — не понял Дэн. — Мы не готовы.

— Готовы. Песни есть. Ева поёт. Мы играем.

Дэн фыркнул.

— Мы играем на дровах. Это позор.

— Вот именно.

Костя прошёлся по помещению.

— Чтобы выйти на сцену, нам нужен нормальный аппарат. Гитары, комбики, барабаны. Не это железо.

— И где его взять? — спросила Ева.

— В аренду.

— У кого?

— У местных. Они дают технику под залог.

Дэн напрягся.

— Что за люди?

— Дельцы. Не бандиты, но мутные. Техника у них есть. Можно договориться.

— И что они хотят?

— Залог. Деньги.

— У нас нет денег, — сказала Ева.

Костя помолчал.

— У меня есть квартира.

Тишина повисла в комнате. Алекс поднял голову.

— Ты что? — тихо спросил он.

— Однокомнатная. В центре. Её можно оформить как залог.

— Кому? Этим дельцам? — Дэн не верил своим ушам.

— Им.

— А если не отдашь?

— Отдам.

— А если нет?

Костя посмотрел на него спокойно.

— Значит, отдадим. По-другому никак.

Ева встала.

— Это неправильно.

— Это решение.

— Ты не должен отвечать за него своей квартирой.

— А кто должен?

Она не ответила.

Костя кивнул в сторону Алекса.

— Ты видела, что было внизу. Через три дня они приедут снова. И приедут уже не одни.

— Ты так спокойно об этом говоришь, — сказала Ева.

— Потому что паниковать поздно.

Он подошёл к ней ближе.

— Если мы не заработаем сейчас — нас просто не станет. Не будет ни группы, ни долга, ни нас. Понимаешь?

Ева смотрела на него.

— Понимаю. Но квартира…

— Квартира — это просто стены. А вы — живые.

Алекс отвернулся. Плечи у него дрожали.

Дэн молчал, переваривая.

— И когда выступление? — спросил он наконец.

— Через неделю.

— Мы не успеем.

— Успеем. Если начнём завтра.

— А если не заплатят?

— Заплатят. Люди серьёзные.

— Ну да, — усмехнулся Дэн. — Все серьёзные.

Костя не ответил.

Ева села на край ящика.

— А где взять инструменты прямо сейчас?

— Завтра поеду договариваться.

— Я с тобой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что туда лучше не соваться лишний раз.

— А ты?

— А я подписываю.

Она посмотрела на него.

— Ты понимаешь, что рискуешь?

— Понимаю.

— И всё равно пойдёшь?

— Пойду.

Еве не нашлось, что сказать.

Она смотрела на него и не могла понять: он храбрый или у него просто не осталось ничего, что можно потерять.

Домой Ева шла одна.

Костя предлагал проводить, но она отказалась. Ей нужно было подумать.

Вечерний Иркутск был тихим и мокрым. Фонари горели через один. В подворотнях стояла темень.

Она шла быстро. Пальто было лёгким, ветер пробирал до костей.

Перед глазами стояло лицо Алекса — растерянное, виноватое. И лицо Кости — собранное, будто он уже принял решение.

Она злилась. На Алекса. На Костю. На себя.

На себя — за то, что не ушла. Не отказалась. Не забрала дочь и не спряталась у тёти Томы.

Но она не ушла.

Потому что впервые за долгое время ей было с кем.

У подъезда её ждали.

Ева поняла это не сразу. Просто увидела силуэт у двери. Мужчина стоял, привалившись к стене. Курил.

Она остановилась.

— Не бойтесь, — сказал мужчина. — Я по делу.

Голос был негромкий, но не бандитский. Ева не подошла.

— Кто вы?

— Я от Седого.

Она не поняла.

— От кого?

— Седой. Бывший знакомый вашего отца.

Ева сжала сумку.

— Я не знаю никакого Седого.

— Он вас знает. И хочет помочь.

— Помочь в чём?

Мужчина огляделся.

— Поговорить надо. Только не здесь.

— Я с незнакомыми не разговариваю.

— Правильно. Я бы тоже не стал.

Он бросил окурок, затоптал.

— Завтра, в шесть, у рынка. Там, где старая шашлычная. Спросите Седого. Или не приходите. Дело ваше.

Он развернулся и ушёл.

Ева стояла, не шевелясь.

У рынка. Старая шашлычная. Седой.

Она не знала, что делать. Но что-то внутри подсказывало: этот человек знает про отца больше, чем она сама.

Ева поднялась в квартиру. Закрыла дверь. Щёлкнула замком.

В окно было видно, как мужчина вышел со двора и сел в старый «москвич».

Машина уехала тихо, без фар.

Ева долго сидела на кухне. Свет не включала.

На столе лежала раскраска Ангелины. На ней — домик, дерево и тёмная фигура в углу.

Теперь она знала: эта фигура — не выдумка.

Она существует.

И у неё есть имя.

Глава 4

На следующий день Ева не пошла в школу.

Она позвонила из будки и сказалась больной. Голос у неё был сиплый и завуч, к её удивлению, не стала спорить. Наверное, после их последнего разговора не хотела лишний раз слышать её.

Ева вернулась домой. Села на кухню. Налила чай. Руки не дрожали, но внутри было неспокойно.

Она думала о вчерашнем.

О том, как Костя сказал про квартиру. Как Алекс сидел, опустив голову. Как ушёл Ковриков. И как мужчина у подъезда произнёс имя отца.

Седой.

Она не знала этого человека. Но отец однажды обмолвился за столом: «Есть у меня один знакомый. Седой. Странный, но не гнилой». Тогда Ева не придала значения. Теперь это слово всплыло, как камень из-под воды.

Она подошла к окну. Во дворе было пусто. Только старуха кормила голубей у помойки.

Ева решила идти.

К рынку она вышла загодя.

Иркутский рынок жил своей жизнью даже осенью. Ряды были полупустые, но люди всё равно шли. Пахло гнилыми овощами, мокрыми мешками и дешёвым табаком. Кричали торговки. Грузчики катили тележки, матерясь сквозь зубы.

Ева шла медленно, оглядываясь.

Шашлычная оказалась в стороне от центральных рядов — приземистое здание с облезлой вывеской. Окна тёмные. Вход — железная дверь, обитая дерматином.

У двери стоял вчерашний мужчина. Курил.

— Пришла, — сказал он, не удивившись.

— Где Седой?

— Внутри. Проходи.

Он открыл перед ней дверь.

Внутри было темно. Пахло уксусом, луком и старым жиром. Зал был пустой — только пара столов у стены. На одном — пепельница, бутылка воды и чей-то стакан.

За дальним столом сидел мужчина.

Ева сразу поняла, что это он.

Седой был старше, чем она ожидала. Лет под шестьдесят. Худой, с морщинистым лицом и коротким ёжиком седых волос. Одет в тёмный свитер и старую куртку. Взгляд — внимательный, спокойный, без угрозы.

— Здравствуй Ева, — сказал он.

— Здравствуйте.

— Садись.

Она села напротив.

Мужчина, что привёл её, остался у входа. Сел на табурет, отвернулся к окну.

— Не бойся, — сказал Седой. — Я не кусаюсь.

— Я не боюсь.

— Это хорошо. Только зря.

Он внимательно смотрел на неё.

— Похожа на мать. И на отца.

— Вы его знали?

— Знал.

— Откуда?

— Сидели вместе.

Ева сжала руки под столом.

— За что?

— Это у нас много всего. Сейчас не обо мне.

Он пододвинул к ней стакан.

— Хочешь воды?

— Нет.

— Правильно. Тут и вода-то — не вода.

Седой откинулся на стуле.

— Я знаю, что за тобой ходит Ковриков.

Ева не ответила.

— Он и за мной ходил. И за отцом твоим ходил. Это у него привычка такая.

— Что ему нужно?

— Власть. Деньги. Столица.

— При чём здесь я?

Седой прищурился.

— А при том, что ты — дочь своего отца. А отец твой знал то, что Ковриков очень хотел забыть.

— Что именно?

— Не сейчас. Рано.

— Тогда зачем вы меня позвали?

Седой побарабанил пальцами по столу.

— Чтобы ты знала: ты не одна. И чтобы была осторожна.

Ева усмехнулась.

— Это я уже слышала.

— От кого?

— От друзей.

— Значит, у тебя есть друзья. Уже хорошо.

Он посмотрел на неё прищурясь.

— Ковриков не тронет тебя сразу. Он сначала сломает то, что тебе дорого.

— Что вы имеете в виду?

— Дочку. Подруг. Твою музыку.

Ева почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Откуда вы знаете про дочь?

— Я много чего знаю. Потому и сижу тут, а не хожу по улицам.

Он наклонился вперёд.

— Твой отец был не виноват. Его подставили. Я видел, как это было. И если я выйду в суд — Коврикову конец.

— Почему же не выйдете?

— Боюсь. И умирать не хочу.

— А сейчас?

Седой молчал.

— Сейчас я смотрю на тебя и понимаю: он не успокоится. Если не остановить — сожрёт и тебя, и девчонку.

Ева не ответила.

— Поэтому я подумал, — продолжил Седой, — может, пришло время.

— Время чего?

— Говорить.

Он взял стакан, сделал глоток.

— Только это не просто. Мне нужны гарантии.

— Какие?

— Адвокат. И чтобы я не сдох до суда.

Ева смотрела на него.

— У меня нет адвоката.

— У тебя нет. А у людей, с которыми ты поёшь, могут быть.

— Это простые ребята.

— В наше время простых не бывает.

Седой поднялся.

— Иди. Подумай. Если надумаешь — я сам тебя найду.

Ева встала.

— Почему вы помогаете мне?

Седой посмотрел ей прямо в глаза.

— Потому что я должен твоему отцу.

Он кивнул мужчине у двери.

— Проводи.

Ева вышла на улицу. Ветер был колючий. Она остановилась у стены, перевела дыхание.

Сзади тихо скрипнула дверь.

— Не оборачивайся, — сказал Седой. — Просто слушай.

Ева замерла.

— Ковриков знает, что ты была у меня. Не спрашивай откуда. Просто знай: теперь он будет злее.

— Что мне делать?

— Держись тех, кому веришь. И не оставляй дочь одну.

Дверь закрылась.

Ева постояла ещё. Потом медленно пошла прочь.

До тёти Томы она добралась за полчаса.

Ангелина играла в комнате. Увидела мать — побежала обнимать.

— Мам, ты почему не на работе?

— Заболела.

— Ты же не болеешь!

— Немного.

Ева прижала дочь к себе.

— Слушай меня внимательно.

Ангелина подняла глаза.

— Не уходи одна. Ни с кем не разговаривай на улице. Даже если дядя.

— Дядя, который смотрит?

Ева замерла.

— Ты его видела?

— Да. Он вчера у дома стоял.

— Где?

— У ворот. Смотрел на меня.

Ева крепче сжала дочь.

— И что ты сделала?

— Показала язык.

Ева выдохнула. То ли смех, то ли слёзы.

— Больше так не делай.

— Почему?

— Просто не делай.

Она поцеловала Ангелину в лоб.

— Сегодня спишь у меня.

— А тётя Тома?

— Ничего. Побудет одна.

Вечером они сидели вдвоём на кухне. Ева чистила картошку. Ангелина рисовала.

— Мам, а у тебя есть друг?

— Есть.

— Он хороший?

— Да.

— А он нас защитит?

Ева посмотрела на дочь.

— Постарается.

— А от кого защищать?

Ева не ответила.

За окном снова шёл дождь. Капли стучали по подоконнику.

Она знала, что Седой прав. Ковриков не остановится.

И знала, что теперь ей не спрятаться.

Утром Ева отвела Ангелину к тёте Томе.

Девочка капризничала, не хотела отпускать мать. Цеплялась за руку, хмурила брови.

— Ты опять уйдёшь, — говорила она.

— Вернусь. Как всегда.

— А если не вернёшься?

Ева присела перед ней на корточки.

— Слушай меня. Я всегда возвращаюсь. Всегда.

Ангелина посмотрела на неё серьёзно. Потом кивнула.

— Ладно.

Тётя Тома стояла в дверях, поджав губы.

— Опять по своим делам?

— По делам.

— Уж не знаю, что у тебя за дела. Но девочка по тебе сохнет.

— Я знаю.

Ева поцеловала дочь и вышла.

На улице было зябко. Серый свет лежал на мокрых крышах. Люди шли быстро, спрятав лица в воротники.

Ева направилась к театру.

Костя должен был быть там. Он подрабатывал с утра — готовил сцену к дневному спектаклю. Ева не стала предупреждать. Просто пришла.

Служебный вход был открыт. Внутри пахло деревом, пылью и старым гримом. Где-то стучали молотки.

Она прошла по коридору и остановилась у сцены.

Костя стоял наверху, у софитов. Что-то подтягивал, закрепив за поясом верёвку. Увидел Еву — замер.

— Ты чего здесь?

— Поговорить надо.

— Подожди.

Он спустился через минуту. Вытер руки о рабочую куртку.

— Что случилось?

— Я была у Седого.

Костя посмотрел на неё внимательно.

— И как?

— Он сказал, что знает про Коврикова. И про отца.

— И что?

— Сказал, что готов говорить. Но ему нужны гарантии.

— Какие?

— Адвокат. И защита.

Костя хмыкнул.

— Адвокат и нам самим не помешал бы.

— Он считает, что у ребят могут быть связи.

— У нас? — Костя усмехнулся. — У нас только Дэн с его стройкой и Алекс с долгами.

— Но он же сказал.

— Сказать можно что угодно.

Ева покачала головой.

— Ты не понял. Он не просил денег. Он сам нас нашёл.

— Тем более странно.

Костя сел на край сцены. Ева осталась стоять.

— Он был в тюрьме с моим отцом. Говорит, что видел, как его подставили.

— Ковриков?

— Да.

— Это мы и так знали.

— Но у него могут быть доказательства.

Костя задумался.

— Доказательства — это хорошо. Только кто их предъявит? У нас нет адвоката. И в ментовку идти — самоубийство.

— А если найдём адвоката?

— Где?

— Не знаю. Но если Седой заговорит — Коврикова посадят. И он отстанет от нас.

Костя посмотрел на неё долго.

— Ты хоть понимаешь, чем это пахнет?

— Понимаю.

— Это не игра, Ева. Это война.

— Я уже в ней.

Они молчали.

Где-то за кулисами зазвонил телефон. Костя не двинулся.

— Ладно, — сказал он наконец. — Надо подумать.

— Думай быстрее. Ковриков уже знает, что я встречалась с Седым.

Костя нахмурился.

— Откуда?

— Седой сказал.

— И ты ему веришь?

— А зачем ему врать?

— Чтобы втянуть нас.

Ева усмехнулась.

— Нас уже втянули. Или ты забыл про долг?

Костя поднялся.

— Не забыл.

— Тогда решай.

Он взял её за плечи.

— Сначала инструменты. Потом выступление. Закроем долг. А потом разберёмся с твоим Седым.

— А если не успеем?

— Успеем.

— А если нет?

Костя прижал её к себе.

— Значит, придумаем что-то ещё.

Костя закончил работу в театре только к трём.

Они встретились у входа. Он был хмурый, уставший, но собранный.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда?

— К арендодателям.

— Я с тобой.

— Нет.

— Я пойду.

Костя остановился.

— Это не прогулка, Ева.

— Я знаю.

— Там могут быть неприятные люди.

— Я уже видела неприятных.

Он посмотрел на неё. Потом усмехнулся.

— Ладно. Но держи рот на замке. Говорю я.

— Хорошо.

Они пошли через город.

Район, куда они направлялись, был старый, кривой. Дома обшарпанные, дворы глухие. На воротах — ржавые замки. Кое-где выглядывали лица из-за занавесок.

Костя свернул во двор. В глубине — железная дверь с единственной лампочкой над ней.

Он постучал три раза.

Дверь открылась. Высокий парень со шрамом на подбородке оглядел их.

— Чего?

— К Толику. По технике.

— Ждите.