Закоулки

Токио часто называют хаотичным городом, но эта улица точнее передавала его порядок. Её прямолинейность и умеренность отражали и ментальность жителей, покорно стоящих в очередях, молчащих в метро, обставляющих бутылками воды пьяных кайшайнов, не успевших на последний поезд, воздвигающих монолитные домики, стоящих в курительных зонах, чтобы не портить воздух на улице.

Этот порядок – и дар, и проклятие. Смотря на опустевшие улицы, я долго думал о наших советских родителях, разочаровавшихся в своих утопиях, о причинах, о том, почему нельзя создать идеальную гармонию в обществе, почему даже у самых отлаженных механизмов, так нравящихся мне и так отсвечивающих серебряным блеском в ночи, есть темная сторона.

Строгий порядок создает сильный стыд за несоответствие, табу – соблазны, приоритет группы – отчужденность индивида, национальная общность – замкнутость, избегание гайджинов, чужаков.

И как сильно я ни любил бы местный перфекционизм, я никогда не смогу сам по-настоящему ему соответствовать, а уж тем более прочувствовать всю ту боль, которую этот перфекционизм причинил обычным людям, которые оказались принудительно заперты в тюрьме иерархий и негласных договоров.

Я мгновенно влюбился в токийскую планету, на которую приземлился абсолютным Лунтиком, который говорит задом наперед, стоит не на той стороне эскалатора, носит обувь сорок четвертого размера, всегда кладет свежую голубику в продуктовую корзину, привык выкидывать мусор в бак возле дома и ни разу не ходил в караоке вместе с коллегами по кайше.

Иногда мы влюбляемся в явление за его непривычность, за то, насколько оно выходит за рамки наших представлений о мире. Но тут было иначе: пунктуальность и системность так органично встраивались в мою идентичность, но их внешние проявления и производные были мне абсолютно чужды. Вспыхнувшее противоречие лишь подстегнуло идти дальше и искать секрет закономерностей на дремлющей улице.

Спокойной ночи, серебряный Токио!

ЗАКОУЛОК СЕДЬМОЙ: ТОКИО, СЭНТО В КОРЕЙСКОМ КВАРТАЛЕ В ОКУБО

«Извините, я старая японская бабушка и совсем не говорю по-английски», – было написано почти выцветшим карандашом на помятом, пожелтевшем клочке бумаги, который через маленькую щелочку протянула сутулая старушка, протяжно мыча и всем видом выказывая пренебрежение. Нервное покачивание головой, тянущийся звук «у-уун», полное отсутствие зрительного контакта, будто моей просьбы не существует. А я всего-то хотел спросить, где взять полотенце.

Предварительно разувшись и положив кроссовки в деревянную ячейку с металлическим замком, я стоял в узкой комнатке, запах которой походил на смесь старого лака, хозяйственного мыла и влажного дерева. Вход закрывала бумажная занавеска норэн с выцветшим иероглифом. Именно здесь, в сердце корейского квартала, я решил познать настоящий опыт японской бани – сэнто.

Сэнто появились в Японии как публичные бассейны, где люди могли недорого искупаться, поскольку у многих домов не было собственных ванн. Даже сегодня просторная ванна в японской квартире встречается крайне редко, и потому сэнто по-прежнему пользуются спросом.

Я нажал пластмассовую кнопку на автомате, вставил помятую купюру в пятьсот йен и кое-как выпросил у старушки полотенце, но получил взамен только маленькую, желтую тряпочку. Я не понимал, как ею можно вытереться, пока не выяснил, что её кладут на голову, чтобы защититься от перегрева, или используют для прикрытия интимных мест.

Дальше меня ждала зона омовений, где кафельные стены образовывали четыре ряда душевых. Душ следовало принимать, сидя на морщинистой деревянной табуретке, обливаясь водой из тазика. После отсека с душевыми шло главное помещение с несколькими ваннами с разной температурой воды, как раз и представлявшими суть сэнто.

Главную стену украшала потрёпанная мозаика с журавлями, парящими над белоснежной вершиной Фудзи, на потолке мягко дрожал жёлтый свет ламп, вода в бассейнах (легкий, средний, почти кипяток) была молочной, густой от растворенных минералов и хлорки.

Я сидел в среднем по нагреву бассейне, окруженный восемью японцами. Чувствовал пристальный оловянный взгляд за моей бестолковостью, неуклюжестью в каждом движении, напрасной попыткой просчитать следующий шаг и не выделяться среди толпы. Ох, как же я выдавал свою инопланетность!

Мне оставалось лишь смотреть в ответ – рассматривать сморщенные, миниатюрные тела стариков, их округлые головы, покрытые жёлтыми тряпочками, их расслабленные и одновременно до жути напряженные лица, их облезлые плечи, погруженные в молочную воду. Ситуация наполняла меня восторженным дискомфортом: я был заперт среди абсолютных незнакомцев, пронзающих взглядом каждую татуировку, инородную деталь тела.

Ощущение чужака мне даже льстило, ибо нигде на земле иностранца не рассмотрят так внимательно, как в японском сэнто. Чувствовал себя лишним, будто я пробрался в потайное убежище, где такие, как я, появляются раз в десятилетие.

Здесь проходила та самая граница личного и коллективного, о которой я размышлял все эти дни. Я вторгся в чужую рутину и распорядок, и даже если делал все исключительно по инструкции, как того требуют японцы, все равно выглядел белой вороной среди синих журавлей.

Но со временем дискомфорт испарялся, я чувствовал, как пар оседает влажными комьями над мозаикой, как вода в ванне растворяет душевный груз, как моя отличность становится мелкой, незначительной, как тепло источника прикрывает рутинный холод коллектива.

Я спокойнее отнесся к своему отличию, переставая искать причины, почему меня не примут за своего. Укреплялось понимание, что мир не обязан был подстраиваться. Я оставался русским армянином среди японцев, и в этом больше не было неловкости: им не нужно было понимать меня, а мне их.

Наступил момент внутреннего примирения, и я продолжил греться в сэнто. Не успел и заметить, как остался в этой ванне совершенно один, только узоры мозаики подглядывали за моим ритуалом.

ЗАКОУЛОК ВОСЬМОЙ: ТОКИО, МИНАМИ АОЯМА, BLUE NOTE TOKYO

Тем вечером я сидел в культовом токийском джаз-баре Blue Note Tokyo и слушал концерт Andre 3000. В прошлом он рэп-легенда, участник дуэта Outkast. Ныне свихнувшийся флейтист-импровизатор, играющий скомканную пародию на фри-джаз в компании перкуссиониста, клавишника и еще нескольких музыкантов. В этот день он давал три сета по часу, в разное время.

Его музыка была абсолютно нелепой в академическом смысле. Но Андре, будучи дилетантом, не знающим всей математики нот, о чем он открыто признался на самом выступлении, прекрасно понимал эмоциональную сторону музыки, и оттого ноты его звучали как короткие реплики, отрывки из фраз незнакомцев, которые так едко въедаются в голову, что не можешь их забыть.

Впрочем, трюки его быстро наскучили, и неопрятные словечки, сказанные флейтами и кларнетами, переставали нести хоть какой-либо смысл. Как писал Кобо Абэ: «Я не такой уж тонкий ценитель музыки, скорее ревностный потребитель». От скуки я погрузился в транс, покачиваясь из стороны в сторону, наблюдая за волнистыми движениями барабанной щетки с ее приглушенным шелестом, темными кожаными креслами, бокалами шампанского, японцами, сидящими по струнке, Андре, издававшим странные визги и вопли.

Единственные, кто разнообразил это утомительное откровение, – два пожилых австралийца. Седые, в странных спортивных кроссовках и невзрачных куртках, они извивались, как кобры заклинателя, и добровольно гипнотизировались тайной звука. В общем, всем видом выдавали открытость, которой так не хватало в клубе, полном джазовых формальностей.

Дикий жанр, перевернувший каноны век назад, успел сам обрасти клише: виски-сауэр с тремя кубиками льда, облегающее вечернее платье пепельного цвета, восклицательный знак в конце делового письма, проигранная фишка в блэкджеке, сигара, аплодисменты после бурного соло на саксофоне, такси, полуподвальный свет, сьют с красным ковролином, огни мегаполиса, дорожки.

Бунт превратился в упорядоченный набор черт и привычек, и даже сумасбродный Андре со своим нигилизмом не мог привнести в здешние устои что-то новое, особенно учитывая страсть японцев к порядку и стандартизации. Любой джаз в сидячем пространстве превращался в стерильное священнодейство, роскошную прибаутку для обеспеченной публики, которой в целом и неважно было, какая музыка играет. Ожидаемое разочарование.

Недолго думая, я решил провести остаток вечера с австралийцами и их дикостью. Их звали Шелдон и, допустим, Джин. Неожиданно к нам присоединилась моя знакомая Маша из Петербурга – она буквально выхватила меня из разговора с дикарями сразу после концерта. Ее появление шокировало: я даже не надеялся встретить в Токио, на джазовом концерте, кого-то из знакомых. Какова вообще вероятность такой встречи?

Нашим русско-австралийским сообществом мы отправились на поиски идзакаи, обходя дизайнерские бутики Аоямы и общественные курилки, обсуждая гениальность Андре и странность его музыкальной коммуникации. Я из вежливости вторил ошеломленным австралийцам, хотя сам был не в восторге от выступления. Но их эмоции быстро захватили и меня. Уже через десять минут я и сам блаженно вспоминал увиденное, осознавая, что оно стало началом магии.

– Do you want this one? – Джин сходу, без лишних церемоний, протянул мне таблетку с **********.

Я вежливо отказался.

– No, thanks. I used to smoke every day and felt like a useless piece of shit. My life became too routine, like I couldn't see colours.

Когда последние слова наконец сорвались с языка, точка в конце предложения ощущалась железобетонной.

На секунду он опешил, но тут же проявил сочувствие к моей трезвости:

– Oh, I understand you. **** rehab three times here and there. Crazy stuff. I’ve regretted all that stuff.

С Шелдоном же диалог пошел легче. Он стал травить байки про электронных музыкантов из Чили, русских эскортниц на Бали, жизнь в элитном городке Биллинаджел у Тихого океана, Ветхом Завете (тут я чуть запнулся, не понимая его выкриков про old testament), и собственных приключениях в Японии. Большинство историй я, конечно, забыл.

Шаг за шагом мы вновь проживали и наши путешествия в Японию, вспоминая увиденное и пережитое.

– So… what’s good in Tokyo for you? – улыбнулся Шелдон.

– The way people walk, – начал я, – it’s quiet. Even in a huge city. The structure, the order… that’s calming. In Moscow, it’s always about chaos. Like flies buzzing around.

– Bloody hell, that’s a good point of view, mate! Gotta say, I reckon it’s no shock we ran into each other at Andre’s gig, – прокричал Шелдон, так нуждающийся в мельчайшем поводе повысить голос на всю улицу.

И хоть я всем видом показывал влюбленность в Токио, в тот день меня привлекала противоположность: два одичалых австралийца, не думающих категориями приличия и манер. Они плыли по течению, но не стеснялись себя настоящих: громко хохотали, прыгали, смело разговаривали с незнакомцами и вели себя так, будто мир вращался вокруг них.

Наша русская подруга стремительно откололась, и я с удовольствием продолжил тусить с дикарями.

Мы стояли в курилке и курили Mevius с экстрахимозной кнопкой, по-моему, со вкусом дыни. В те дни я чувствовал сильнейший никотиновый голод, и любая общественная курилка в Японии выглядела алтарем, сакральным местом излечения. Хотя бывали и моменты, когда я заходил, полный надежд в курилки у больших вокзалов и даже не мог докурить половину сигареты – уж слишком сильный был запах табака, уж слишком прижимались друг к другу японцы, пытавшиеся скрасить несколько минут обеденного перерыва.

Благо, курилка была на открытом воздухе, и можно было вполне насладиться ужасным процессом. Мы продолжили обсуждать религию. Я рассказывал про армянский монастырь Гегард, высеченный в прожженных солнцем скалах и о том, как я молился в нем в пещере без света, с тонким ручейком родника, прорезающим тьму.

По мере рассказа курилка пустела – японцы старались как можно скорее покончить с делом, чтобы не слушать неприлично громкие демагогии на незнакомом языке.

Еще одно мгновение, и в компании из ниоткуда появился новый человек – метис-калифорниец, чуть арабской внешности, с тонкой линией волос на бороде. Он чуть покачивался. От него веяло виноградным саке.

– Oh, you’re talking about Armenia… – воскликнул он с интересом. – Where are you from? Armenia is a future Palestine, I guess…

Его резвый тон тут же сменился на траур. Два австралийца на секунду опешили: американец и русский принялись обсуждать Карабах, геноциды и экономические невзгоды…

– Yes, I’m Armenian, but I’m from Russia, – запоздало ответил я на его вопрос.

– О, так вы говорите по-русски? – внезапно он заговорил на русском с минимальным акцентом. Я стоял в ступоре, пытаясь осознать сюрреалистичность ситуации.

– Okay, I should go… – протараторил он, касаясь губами фильтра.