Полная версия
Скорняков замер, едва не расплескав коньяк. Он был ошарашен тем, насколько метко, прямо в душу заглянул ему этот человек. Откуда Мальцов мог знать о тех потаенных чаяниях, которые в последнее время изводили начальника мастерских, заставляя его скрежетать зубами по ночам?
— Возможно, Сергей Иванович... Вполне возможно, — глухо отозвался Скорняков, стараясь не выдать волнения.
Они выпили. Коньяк обжег горло благородным теплом. Чтобы занять руки и скрыть нервозность, Илья Александрович взял из хрустальной вазочки конфету. Будучи абсолютно уверенным, что в таком доме подают исключительно бельгийский шоколад, он с наслаждением откусил половину.
— Представляете, а ведь это наш, русский шоколад, от Эйнема, — вдруг усмехнулся Мальцов, внимательно наблюдая за гостем. — Оказывается, и в нашем отечестве умеют делать вещи достойно, если взяться за дело с умом.
— У меня на заводе... — начал было парировать Скорняков, но хозяин тут же поднял ладонь.
— Позвольте, Илья Александрович. У вас не завод, а всего лишь казенная мастерская. Настоящий “завод” — как раз таки у меня. Будьте любезны, давайте называть вещи своими именами.
Мальцов произнес это с приторной, мягкой улыбкой, но интонация его была такой ледяной, словно он зачитывал собеседнику смертный приговор.
— У меня в мастерских... — Скорняков осекся, глубоко вдохнул и мысленно махнул рукой.
Он кристально ясно понял: переиграть Мальцова в словесной дуэли, на его же поле, за этим изящным итальянским столиком — невозможно. Пора было бросать карты на стол. Скорняков пошел ва-банк.
— Впрочем, к чему всё это жеманство, Сергей Иванович. Лучше прочтите вот это.
Он вытащил из внутреннего кармана сюртука свернутый лист и толкнул его по гладкой накладной столешнице к хозяину. В бумаге были подробнейшим образом изложены не просто домыслы, а железные факты тайной и весьма грязной противоправной деятельности структур Мальцова.
Сергей Иванович развернул лист. Читал он медленно, и с каждой строчкой его породистое лицо неуловимо мрачнело. Хозяину усадьбы стоило огромных усилий совладать с собой. На самом деле, Мальцов даже не вникал в столь мелкие технические детали, которые были описаны в доносе. Будучи человеком осторожным, он лишь отдал приказ своему верному цепному псу — некоему Буримову — «решить проблему» с конкурентами, пообещав щедрое вознаграждение. Магнат прекрасно осознавал, что Буримов — бандит, и действовать будет бандитскими методами. Вот только Сергей Иванович рассчитывал, что исполнитель этот окажется осмотрительным достаточно, чтобы не оставить следов. А тут... все факты лежали на столе, словно на блюдечке.
Мальцов медленно опустил бумагу. Взгляд его стал тяжелым, свинцовым.
— Я ни за что не поверю, Илья Александрович, что такой умный человек, смотрящий вдаль и пекущийся о собственном благополучии, решил начать со мной открытую войну, — голос Мальцова звучал тихо,но таил в себе грозную, стальную решимость.
Скорняков выдержал этот взгляд не моргнув глазом. Уголок его рта пополз вверх в хищной усмешке.
— А это, Сергей Иванович, будет зависеть исключительно от того, что именно вы сможете мне предложить за эту бумагу.
Напряжение, висевшее в комнате, вдруг лопнуло. Лед в глазах Мальцова растаял, уступив место откровенному, оценивающему блеску капиталиста.
— Думаю... мы с вами договоримся, — расплывшись в широкой, понимающей улыбке, ответил промышленник.
От автора:
Острые козырьки по-русски! Попаданец собирает свою стаю в мрачном Петербурге девятнадцатого века. От кражи булок до контроля над городом. https://author.today/reader/519416/4909708
Глава 4
Калуга
10 мая 1887 года
Скоро, под пристальным контролем со стороны инженера и взглядами работяг, я шагнул в полумрак парового отделения. Здесь все еще пахло горячим металлом, машинным маслом и острой гарью – вся эта смесь у любого заводского вызывала подспудную досаду и тревогу. В тишине остановленного сердца завода мои шаги гулко отдавались от высоких сводов.
Я подошел к искалеченному золотниковому механизму. Стальной лом все так же торчал между разбитыми шестернями. Орудие преступления, брошенное в спешке. В будущем бандиты, наверное, чуть более предусмотрительные.
Я склонился над ним, прищурившись. В тусклом свете газового рожка, пробивающемся сквозь закопченное окно, металл матово поблескивал. Тот, кто вбивал этот лом, делал это с яростью, вкладывая весь вес, всю силу натруженных рук. Он неизбежно должен был оставить следы — ту самую смесь пота и естественного жира, что хорошо научились идентифицировать в двадцать первом веке, кажущемся отсюда неизмеримо далёким.
Ничего, ничего. Никаких тут специальных порошков и сканеров нет, но что-то же есть. Оглядевшись, я заметил на верстаке у стены жестянку с тончайшей графитовой смазкой — почти невесомой черной пудрой. То что нужно.
— Господа, только не мешайте, — я обернулся к одному из своих конвоиров.
Ну или как можно было назвать Рудольфа Карловича, какого-то мужика, тоже в костюме, наверное, инспектора другого цеха, и двух, стоящих за ними, эрастов. Вот же... словно по дресс-коду набирают сюда сотрудников, управленцев среднего звена. Оба пухлые. Правда второй кажется безобидным и смотрит на происходящее, как в кино остросюжетный фильм. А второй... настоящий... три четырнадцать Эраст. Если что, то три четырнадцать – первые цифры числа “Пи”.
— Мне нужен лист чистой белой бумаги и самая мягкая кисть, какую можно найти. Если кисти нет — чистую пуховку или хотя бы кусок сукна почище, потоньше, – сказал я.
Молчание. Естественно, никто не шелохнулся. Такой конвой... прям, как у принца.
— Эраст! Бегом! В твоем хозяйстве поломка! – приказал, да так, что оставалось только леща прописать, инженер.
Свин недоуменно моргнул, но тяжелый взгляд ведущего инженера, заставил его сорваться с места.
Через пару минут требуемое было у меня в руках. Я действовал с ювелирной осторожностью. Набрав на кончик кисти немного графитовой пыли, я начал легко, едва касаясь, обмахивать толстую рукоять лома. Я прекрасно помнил, как схватился за него, и обрабатывал другие места. Раз. Другой. Ну, давай!
На глазах у замерших в дверях инженера и рабочих матовая сталь начала покрываться темным узором. Я чуть отодвинулся, чтобы всем здесь стало видно.
— Господи Иисусе, — выдохнул, приглядевшись, второй смотритель соседнего цеха, крестясь. — Колдовство какое-то...
На металле проступил четкий, жирный отпечаток ладони и, что самое главное, великолепно сохранившийся оттиск большого пальца. Тот, кто орудовал ломом, имел одну страшную, неопровержимую особенность: папиллярный узор его большого пальца был грубо перечеркнут глубоким, застарелым шрамом в форме кривого полумесяца. Этот шрам разделил отпечаток на две будто бы рваные половины.
— Готово, — тихо сказал я и снова приблизился.
Взял кусок бумаги, аккуратно, чтобы не смазать графит, прижал его к отпечатку, а потом с силой прокатал провёл по нему кулаком. Сняв лист, я получил идеальное, контрастное изображение. Черная печать предательства на белом фоне.
Я вышел из котельной, держа лист перед собой, как щит. Толпа загудела, вытягивая шеи. Эраст презрительно скривил губы, но в его поросячьих глазках мелькнула тень неуверенности.
— Господин главный инженер, — мой голос разнесся под сводами цеха. — Диверсант оставил здесь свою визитную карточку. Вот она. Узор кожи на пальцах не совпадает ни у одного человека в мире. Значит, это верная примета: у нашего преступника на правом большом пальце есть глубокий шрам полумесяцем. И если вы хотите сказать, что виновен я, то докажите это — мой голос гулко разносился под высокими, закопченными сводами мастерской, легко перекрывая отдаленный лязг металла. — Я же не готов ходить без вины виноватым.
Я замолчал, выдерживая паузу, и в упор смотрел на инженера. А потом добавил потише:
— Презумпция невиновности называется.
Тот стоял напротив, машинально вытирая перемазанные в мазуте руки куском грязной ветоши, и просто хлопал глазами в искреннем, неподдельном недоумении. Мой тон действительно звучал менторски — серьезно, до зубовного скрежета деловито. Так говорит человек, который абсолютно точно знает цену своим словам. Профессор столичного университета на лекции, не иначе.
Правильно, так я и хотел. Нет, я не забыл, что смотрюсь пацаном – теперь мне необходимо было их шокировать. Выбить почву из-под ног. Показать, что я не лыком шит и за себя постоять сумею. Пусть физически я пока не могу ответить, хотя и этого в будущем не исключаю, но словом пригвоздить — это и теперь запросто.
— Занятно... — Инженер медленно опустил ветошь. Он чуть наклонил голову, словно прислушиваясь к работе сложного механизма, и прищурился сквозь круглые стекла очков, покрытые тончайшей угольной пылью. — Вижу-то я перед собой заморыша малолетнего, в чем душа держится... А вот слышу почему-то преподавателя столичного инженерного института.
— Читаю много. Любознательный от природы, — я позволил себе легкую, чуть снисходительную улыбку. — А еще — где что услышу и уловлю, то в голове сразу переосмыслить могу. Кто знает, может быть, перед вами сам Михаил Васильевич Ломоносов. Его реинкарнация.
Шок. Причем абсолютный. Я почти физически ощутил, как повисла в воздухе густая, почти звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным шипением остывающего пара из чрева огромного черного локомотива, стоявшего на путях.
И этот шок читался не только на лице инженера. Чуть в стороне, метрах в десяти от нас, у клепаного бока тендера, стояли и нервно шептались между собой Эраст и Рудольф — их дорогие сюртуки казались совершенно чужеродным пятном среди чугуна и угольного шлака. Но смотрел я не на них.
Там стояла она. Моя учительница.
Элеонора Рудольфовна. Настоящая красотка. Тонкая, изящная, в строгом, но идеально сидящем темном платье, она выглядела здесь, среди грязи, копоти и тяжелого запаха креозота, как диковинный цветок. И это сбивало с толку.
А может, напротив — именно ее присутствие будоражило кровь, побуждая меня вести себя настолько вальяжно, с таким откровенным, дерзким вызовом. Мое поведение казалось настолько странным и необычным для мальчишки, что даже инженер — а по его въедливому взгляду было ясно, что человек он дотошный и умный, — забыл о гневе.
Он явно заинтересовался и теперь хотел посмотреть, что же из всего этого спектакля выйдет. Я видел перед собой человека, который действительно радеет за свое дело. Не просто отрабатывает жалованье, работая на карман, а служит от души, ради удовольствия и неутолимой жажды познания механики.
Но вышло теперь, что говорил я инженеру, а смотрел на нее.
Широко распахнутые глаза Элеоноры Рудольфовны блестели в свете лучей, пробивающихся сквозь мутные окна под крышей и оживляющих танец множества пылинок – угольных, древесных. Не знаю точно, почему она пришла сегодня на завод. Скорее всего, из банального женского любопытства. Слухи о том, что в главной паровозной мастерской Калуги произошло серьезное ЧП, наверняка уже расползлись по булыжным мостовым города, обрастая самыми нелепыми подробностями. Такое шило в мешке не утаишь. Наверное, Элеонора – девушка сердобольная, вот и заглянула узнать, все ли целы из её учеников.
Между тем мне нужно было развивать успех и приводить новые технические доводы в свою защиту.
— Господин ведущий инженер... — начал было я, собираясь перейти к сути поломки.
— Нет, постой-ка, — инженер вдруг шагнул ко мне, его глаза загорелись сухим академическим блеском. — Ты мне вот что скажи: что такое «реинкарнация»? И откуда ты вообще таких слов набрался, шельмец?
Я мысленно чертыхнулся. Увлекся эффектом, зря вообще помянул Ломоносова.
— Перевоплощение души после жизни, — спокойно ответил я, не отводя взгляда. И тут же добавил, меняя тон на предельно собранный: — Но, если вы позволите, господин главный инженер, я вам об этом поподробнее потом объясню. И не только это, но, например, как сделать сцепку между вагонами гибкой.
— Я уже устал удивляться, – сказал он.
Я постарался как можно более деликатно, но твердо вернуть ситуацию в нужное, практическое русло. Нужно было ковать железо, пока оно горячо.
— А то мы сейчас с вами вместо осмотра котла будем о философии разговаривать, о буддизме и прочих заморских «измах», пока у нас тут на заводе всё окончательно не встанет. Вы ведь не за этим меня слушаете?
Признаться честно, в глубине души я понимал, что ступаю по очень тонкому льду. Я не мальчик – но и не профессор, не инженер. Просто в своей прошлой, будущей жизни я обладал тем, чего эти люди были лишены — доступом к неисчерпаемому океану информации. У меня там были не только тысячи книг, но и интернет — этот великий и ужасный источник как вселенского зла, так и безграничного добра, а еще телевидение, документальные фильмы, лекции.
Моя голова до самой смерти работала без остановки, впитывая информацию как губка. Здесь же приходилось выезжать исключительно на эрудиции, логике и остатках той, прошлой памяти.
Да, я собирался подниматься шаг за шагом, осваивать этот мир, будто географ или геолог – неизведанные дали. Но теперь уж прыжок совершён, и отступать некуда.
— Господин инженер, давайте отбросим философию и обратимся к голым фактам, — я сделал шаг ближе к огромному, остывающему локомотиву. — Вас не смущает одна крайне важная деталь? Котлы сегодня утром были холодными. Совершенно холодными.
Я выдержал паузу, позволяя собеседнику осмыслить сказанное, и продолжил:
— Правильно ли я понимаю устройство работы паровозной мастерской? Котлы в паровых машинах такого класса могут быть холодными, то есть полностью погашенными, только в нерабочий, праздничный день. Во всё остальное время, чтобы поутру не тратить долгие часы и тонны угля на их растопку и доведение давления до рабочего, их не гасят полностью, а поддерживают работу «на малом огне», оставляя под парами. Верно?
Инженер нахмурился. Угольная пыль на его лбу собралась в полосы. Он медленно перевел взгляд на молчащие стальные громадины, затем снова на меня. Шестеренки в его голове явно закрутились с новой скоростью.
— Ты хочешь сказать, что к этому готовились еще вчера? — в его голосе сквозило уже не раздражение, а профессиональная догадка.
— Так и есть. Их намеренно загасили с вечера, чтобы к утру металл полностью остыл, — кивнул я. — Господин ведущий инженер, я убедил вас в том, что хоть несколько понимаю суть происходящего в этих стенах?
Вот оно, вот для чего мне нужно было заставить их всех замолчать, впасть в онемение. Вот почему я стремился не просто вставить слово, а хорошенько их встряхнуть.
— Да, — медленно, словно взвешивая каждое слово, произнес он. А затем его глаза недобро блеснули сквозь стекла очков: — Как и в том, Прохор, теперь я абсолютно уверен, что ты в мельчайших деталях знал, как именно можно испортить эти котлы.
— Знал. Как и любой мало-мальски начитанный человек, понимающий законы физики, — парировал я, не отводя взгляда. — Но если бы я действительно планировал подобное преступление, я бы уж точно не стал действовать таким, простите, топорным способом. Да вы и сами подумайте: если я останавливал котлы еще вчера вечером, подготавливая диверсию, зачем мне было крутиться здесь сегодня утром? К тому же я видел убегающую фигуру, это раз. А меня самого в момент аварии видели в заводском управлении, это два. У меня есть алиби.
Всё время, пока я выстраивал линию защиты, мне был невероятно приятен взгляд Элеоноры Рудольфовны. Она, вроде бы, скромно держалась в стороне, но, разумеется, привлекала к себе всё внимание. Из-за этого я вдруг поймал себя на неожиданной, удивительно острой мысли: я начинаю ревновать.
В огромном цеху не было ни одного работяги, который бы не глазел на нее, пусть и украдкой, из-под перемазанной сажей кепки или старого платка. Да и как тут не глазеть? Она казалась сказочным видением, случайно забредшим в преисподнюю. Точеная фигурка, затянутая в строгую ткань без узоров, милое, чистое лицо, темные локоны... Настоящий ангелочек. Причем ангелочек с весьма любознательным носиком, которым она сейчас водила из стороны в сторону, стараясь не упустить ни единого слова из нашего с инженером технического поединка.
«Эх, сословное общество...» — с горечью подумал я. Эти суровые, прокопченные мужики, пялящиеся на нее сейчас, эти чумазые парни-подмастерья — никто из них даже в самых смелых мыслях не позволит себе подойти к ней, заговорить, познакомиться. Она ведь из другого мира. И слишком высока эта стена. И, возможно, мне сейчас тоже слишком рано, да и наивно думать о том, что я, простой фабричный мальчишка Прохор, смогу в этот ее мир ворваться. Особенно в моем нынешнем, весьма плачевном положении обвиненного.
Но... почему бы и нет?
Я упрямо сжал кулаки. Я очень надеялся, что в этом закоснеломобществе уровень реальных знаний и живой ум все-таки значат немало. Если только это так — я смогу прорваться. Я просто обязан это сделать. Ради своей семьи, которой нужно на что-то жить. И ради того, чтобы впредь на меня смотрели не как на досадное недоразумение или пушечное мясо, а как на поистине достойного человека.
Человека, достойного ее внимания.
Я сделал глубокий вдох, прогоняя лирику, и снова посмотрел инженеру прямо в глаза.
— Мы могли бы прямо сейчас приступить к расследованию и найти того, кто это сделал, — твердо сказал я, предлагая сделку. — Дайте мне время. Ну а если мне это не удастся... что ж. Тогда я хотя бы буду знать, что вы — человек чести, который дал подозреваемому справедливый шанс доказать свою невиновность.
Вопросы чести в этом времени значили очень много. И, судя по всему, ведущий инженер Николай Иванович был как раз из той редкой породы людей, кто столь серьёзными вещами не играет. Неужели я действительно нашел на этом закопченном, пропахшем гарью заводе человека, который просто честно и на совесть трудится? А ведь до этого момента казалось, что здесь собрались лишь те, кто желает целенаправленно навредить предприятию, да откровенные трусы, дрожащие за свои теплые места. Ну и, конечно, вся эта пестрая публика была щедро разбавлена серой массой обычных работяг, которым вообще нет никакого дела до происходящего — лишь бы заводской гудок вовремя гудел да жалование в срок платили.
— Мне нужна бумага, чернила и какая-нибудь чистая ветошь, — твердо сказал я, переходя от защиты к активным действиям. — А также нужно, чтобы каждый из тех, кто присутствовал на заводе до аварии и кто еще не успел выйти за его пределы, подошел ко мне. Но начать следствие нужно с конкретного человека.
Я прищурился, даже чуть вскинул голову, вспоминая, и выдал:
— Мужчина среднего роста, чуть пониже меня, плечистый, в возрасте до сорока пяти лет. Телосложение плотное, даже несколько грузное... Сравнительно, конечно.
Произнося это, я не удержался и бросил долгий, выразительный взгляд на Эраста — толстого, обильно потеющего и явно нервничающего господина, который стоял неподалеку. В этот самый момент он как раз о чем-то яростно шептался с Рудольфом Карловичем. Шептался на повышенных тонах, то и дело озираясь и бросая тревожные, суетливые взгляды в нашу с инженером сторону.
Николай Иванович проследил за моим взглядом, нахмурился, а затем тяжело вздохнул.
— Пока полиция не приехала, у тебя есть время. Хорошо, Прохор... действуй, — согласился, наконец, инженер, а потом обратился к инспекторам и смотрителям цехов. – Господа, вам надлежит организовать содействие дознанию.
Впрочем, почему меня так удивляет его согласие? Я говорил уверенно, со знанием дела, не юлил и не лебезил. К тому же исключительная профессиональная и человеческая любознательность этого прирождённого технаря просто не позволила бы ему пройти мимо этой загадки и моих диковинных способов её решения и не попытаться вычислить настоящего негодяя.
Мне, конечно, хотелось бы верить, что им двигало еще и искреннее желание спасти человека от несправедливой каторги, но... кто я ему? Никто. Бесправный фабричный мальчишка. Так что не будем пока приписывать никому добродетелей, иначе потом будет слишком больно разочаровываться. Пусть пока он остается в моих глазах просто достойным, честным специалистом. И на том спасибо.
Два молодых служащих в форменных тужурках — как я понимал, то ли помощники инженера, то ли недавние выпускники реального училища, прикомандированные к заводу на стажировку, над которыми Николай Иванович взял жесткое шефство, — по одному лишь властному кивку своего начальника сорвались с места.
Они пулей метнулись в контору управления и уже через пару минут, откровенно запыхавшись от бега, притащили целую стопку листов плотной бумаги, чернильницу-непроливайку, перья и чистую сухую тряпицу.
— И, если позволите, еще бы доску какую-нибудь найти гладкую, или железную пластину ровную, чтобы можно было лист бумаги на нее положить и писать на весу, — попросил я, принимая «канцелярию».
— Николай Иванович, вы уж простите, что вмешиваюсь, может, и не в свое дело, но то, что здесь сейчас происходит, мне весьма любопытно. Знаете, кажется, я догадываюсь о том, какой именно метод хочет применить Прохор...
Этот мягкий, мелодичный женский голос заставил меня вздрогнуть. Элеонора Рудольфовна, слегка смущаясь десятков устремленных на нее мужских взглядов, но всё же с поразительным достоинством, подошла к нам вплотную.
В груди предательски защемило. На какую-то долю секунды, в мутной пелене внезапной ревности, мне показалось, что она улыбается именно ему, инженеру! Но нет. Я тут же мысленно одернул себя, отгоняя эту глупость. Такого просто быть не может. Николай Иванович — с виду в высшей степени серьезный, погруженный в свои механизмы человек. А она... она сейчас казалась мне настоящей Снежной королевой, неприступной ледяной принцессой, случайно сошедшей со страниц сказки в эту грязь и копоть. Да и к тому же инженер был глубоко и давно женат, о чем красноречиво свидетельствовало массивное, стертое по краям золотое кольцо на безымянном пальце его правой руки.
— Пожалуйста, Элеонора Рудольфовна. Вот, сам даже не знаю, какую роль вам в этом деле предложить, — развел руками инженер, чуть смягчая тон. — Происходит нечто презабавное. Если, конечно, не считать совершенно ужасным тот факт, что котлы выведены из строя, и теперь я до конца не понимаю, что мне со всем этим делать.
— Господин ведущий инженер, дайте срок — котлы мы починим, — уверенно перебил его я. — Те несколько деталей, которые злоумышленник повредил и которые нужно вытащить, вполне можно выточить за одну смену. Но сегодня, скорее всего, завод работать не будет.
— Да откуда ж ты такой вообще взялся на мою голову?! — в сердцах всплеснул руками Николай Иванович, глядя на меня со смесью раздражения и невольного восхищения.
Я благоразумно сделал вид, что целиком и полностью поглощен подготовкой к снятию отпечатков, чтобы не отвечать на этот риторический вопрос.
От автора:
Новинка от Василия Седого!
Попаданец в шестнадцатый век.
https://author.today/work/512772
Глава 5
Калуга
10 мая 1887 года
Уже скоро всё было готово. Проводить дактилоскопию можно было прямо здесь, в нескольких десятках шагов от остывающей котельной. Затягивать подобную процедуру мне никак не улыбалось: я был абсолютно уверен, что с минуты на минуту, ну или в самом крайнем случае через полчаса, на завод обязательно нагрянут полицейские чины. А кто же должен разбираться с ЧП на стратегическом предприятии?
А уж эти господа, жандармы и околоточные, долго церемониться не станут. Сгребут меня, чумазого фабричного мальчишку, за шиворот, бросят в холодную и, по своему обыкновению, начнут «колоть». Выбивать признание, заставлять подписать протокол о том, что я — это не я, и вообще самый распоследний, злодейский злодей во всей Калужской губернии.
С кого же начать проверку? Снимать отпечатки пальцев у тучного Эраста не было ровным счетом никакого смысла. Этот рыхлый, заплывший жиром и обильно потеющий господин просто физически не смог бы так размахнуться, а потом так ловко и стремительно убегать в предрассветной темноте. Да и тот силуэт, что я мельком заметил в отделении паровых машин, совершенно не совпадал с его грузной, неповоротливой фигурой.
Но в чем Николай Иванович был абсолютно прав, так это в том, что диверсант должен быть человеком достаточно опытным. Да, сама работа по порче механизмов выглядела топорной, суетливой. Но, ведь наверняка далеко не каждый рядовой мастеровой досконально знает, как устроены именно эти сложные узлы паровых машин. А вот вредитель точно знал, куда бить и что крутить.
Но сперва нужно было эти самые отпечатки пальцев добыть на месте преступления...
Когда я аккуратно снял сажевый след преступника с вентиля и вернулся в основное помещение, картина здесь немного изменилась. Рабочие уже притащили два крепких стола и длинную дубовую лавку. Импровизированное рабочее место заводского следователя было полностью оборудовано.
