Полная версия
— Эх, хлопчик, — проговорил он, и в его прищуре не было злости, только усталость и какая-то странная, непонятная мне пока тревога. — Куда ж ты полез, неразумный?
— Дядька Матвей, я тута! — вылез из-за станка тот паренек, что всё скалился на нас.
— Ну так и ступай, дурень криворукий, отсель! Тута он, вша кабелиная, — грозно и жестко сказал Матвей.
Мне бы и пожалеть парнишку. Но тот бросил в мою сторону такой жесткий взгляд, что ну его… Еще бы леща прописал вдогонку.
— А что, дед, брак разве нужен кому? Или я что-то не понимаю? — произнёс я, невольно переходя на тот же простоватый, но по-своему глубокий язык, что царил в цеху.
Седовласый труженик убрал руку. Его взгляд, цепкий и проницательный, впился в мои глаза, словно пытаясь разглядеть что-то потаённое, неведомое. Хотя…, а он щуриться не только, может и не столько, из-за того, что хитрован. Он подслеповат, видит плохо.
Между тем, Матвей сделал шаг назад, окинул меня с головы до ног, прищурился, словно плохое зрение мешало ему или он хотел рассмотреть каждую крупинку грязи, что прилипла к моей одежде, словно это была не грязь, а пыль иной реальности.
— Ты ли это, Прошка? — спросил он, и в его голосе прозвучало нечто, что заставило меня внутренне сжаться.
Спросил, будто чуял что. Я, конечно же, не испугался всерьёз — годы и десятилетия жизни в моём мире научили меня не только держать лицо, но и в лицо опасности смотреть и не дрейфить. Но в голове моментально пронеслось: а что если меня сейчас вычислят? Что если это не прошлый век как есть, а некая альтернативная реальность, и тут таких вот проходимцев из будущего много, и они вне закона?
Или, что ещё хуже, какой-нибудь тайный орден охотится за ними? Сейчас черкнут весточку, отнесёт быстроногий мальчишка — и явятся по мою душу…
Перечитал я фантастики. Но тут и о более абсурдном задумаешься, когда вот так… в тело сдыхлика костлявого, малолетку, да в такой чад и звон забросят.
— Я это, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без единой фальшивой нотки. — Да как головой ударился о станину, так и разумение пришло. Вспомнил всё то, что у тебя смотрел, дед, за чем наблюдал.
«Врёшь, ” — прошипел внутренний голос.
Но, к моему удивлению, дед Матвей принял мою «легенду».
— Оно и такое бывает. Слыхал я, — произнёс он с выражением лица человека, который повидал многое и познал суть жизни во всех её причудливых проявлениях. Его лицо немного разгладилось, удивление и настороженность исчезли, сменившись чем-то вроде любопытства.
А еще… Да, он был готов поверить во что угодно. Я ему нужен. Дед Матвей — не только мудрый, но и хитрый.
— А ну-ка сказывай мне, что ты тут утворил. Уж больно ладно говорил, да я не сразу услыхал, — сказал он, и в его голосе теперь слышался не приказ, а заинтересованность.
— А ты что, сам не сподобился увидеть, как брак этот исправить? — удивился я, невольно выдав свою современную логику.
На вид передо мной был матёрый работяга, человек, чьи руки знали станок как свои пять пальцев, а те манипуляции, что я провернул, не такие уж и сложные для того, кто знает, с какой стороны подойти к железной машине.
Матвей усмехнулся в бороду.
— А я проверить тебя хочу. Вот учеником моим будешь, — нашёлся дед.
Так он прятал свою озадаченность, да, кажется, и для меня, пацана, это выглядело подходяще. Даже, скорее всего, и немалым повышением было. Вот так вдруг и часу не прошло, а я уже целый ученик.
Гордиться ли мне, после прожитой жизни? Впрочем, не стоит принижать и такой статус.
— Ну да, ну да! — пробурчал я себе под нос, скорее от удивления, чем от недовольства.
— Ты сказал что-то, хлопчик? — насторожился Матвей.
— Да нет, ничего, — соврал я, стараясь скрыть внутреннюю улыбку. — Кто ж отказывается от такого… целый ученик!
Я не спешил повторять всё то, что я только что продемонстрировал лощеному начальству. Да мне и не жалко. Я был готов делиться знаниями, если это поможет мне вжиться в этот мир. Говорят, каждый труд должен быть оплачен, а здесь, казалось, я работал на чистом энтузиазме. Нутром, да и разумом я чуял и понимал, что вот он — мой актив. И желательно его продать.
А вернее, платой мне станет доверие — да вот хотя бы и деда. Но если даже старый Матвей меня сыном решит назвать — на хлеб это не намажешь. Так что надо бы выяснить…
— Где, дед Матвей, здесь деньги за работу выдают? — спросил я, стараясь, чтобы мой вопрос прозвучал шуткой, но всё же предполагал и ответ.
— Тут и выдают. На, хлопчик, держи краюху, — сказал Матвей с таким видом, будто бы прямо сейчас давал мне целое состояние. — От Эраста Никитича нынче не дождешьси ты полушки. А я вот… с голоду не издохнешь со мной.
Так себе мотивация, как и плата за то, что я спас не меньше пятнадцати кулис, что тут валялись.
Но выразить недовольство я не успел — при виде этого хлеба, уж точно не первой свежести, мой организм продемонстрировал, что богатство мне даровано действительно серьёзное. Я сглотнул слюну, потянулся подрагивающими руками за превеликим богатством. Хлеб был тяжёлым, плотным, с тёмной коркой и характерным запахом ржи — аромат, забытый в моём мире скороспелых батонов и всяких чиабат.
— Ступай. А завтра как придёшь, так встанешь рядом со мной. В свои ученики беру тебя! — сказал старик, и его взгляд снова стал пристальным, выжидающим.
Наверное, на этом моменте я должен был засиять от счастья, упасть в ноги и броситься целовать ему промасленные руки. Для местного пацана стать подмастерьем — немыслимая удача, путевка в жизнь.
Но… Я — человек, вставший к токарному станку в ледяных цехах сорок пятого, точивший снаряды для фронта, а позже, уже инспектором, мог строго взгреть мастеров за сотые доли миллиметра и нарушение ГОСТов. И теперь мне предлагали великую честь подавать ключи и выгребать стружку у ремесленника, работающего «на глазок»?
Явно разочаровавшись моим каменным лицом и отсутствием священного трепета, старик что-то недовольно пробурчал себе под нос, резко развернулся и направился на выход.
— Спасибо, — сказал я.
Вот так, меньше чем за час, я из козла отпущения превратился в ученика мастерового. Для прежнего меня повышение было смешным до неприличия. Для нынешнего Прошки — почти спасением. У ученика хотя бы был шанс завтра снова войти в цех не как мусор под ногами, а как человек, за которым закреплён мастер.
Так что нужно теперь мерять жизнь иными категориями, иначе в чрезмерных амбициях можно неаккуратно поставить ногу на очередную ступень социальной лестницы, да поскользнуться, упасть вниз. А мне вверх нужно.
Глава 4
Калуга.
6 мая 1887 года.
Меня приняли в ученики! Нет, сразу и не осознал. Я в целом еще не до конца осознал, что произошло и что для меня началась новая жизнь. Поймал себя на мысли, что потянулся в карман штанов, где должен быть телефон, что чуть было в голос не возмутился плохой вентиляций и превышением допустимых норм охраны труда в шуме.
И вздрогнул, когда снаружи, но резко и громко, истошно застучали. Повсюду понесся звон — били то ли в колокол, а то ли тяжелой железкой по куску подвешенного рельса. Этот резкий, бьющий по ушам звук мгновенно преобразил цех. Те несколько мастеровых, что до этого сливались с закопченным кирпичом стен и громоздкими станинами, внезапно ожили. Мой внутренний инспектор аж взвыл от возмущения: они сорвались с мест как были, даже не приведя рабочие зоны в порядок. Никто не смахнул металлическую пыль, не протер направляющие, не убрал инструмент. Обгоняя друг друга и толкаясь в проходах, они едва ли не бегом поспешили прочь из цеха. Дикость. Никакой культуры производства.
Всех влёк наружу сигнал окончания смены. И, судя по всему, старик, у которого я никаких карманных часов не наблюдал, выработанным годами рабочим нутром чуял, когда уже пора на волю. Вон, даже явно ожидавший меня для разбирательств пацаненок и тот пошел прочь.
Я оказался один. В цеху стояла тягучая тишина, нарушаемая лишь редким стоном остывающего металла. Дверь из цеха была открыта настежь, никому никакого дела не было до того, как всё здесь простоит до утра, будет ли сохранно, даст ли работать. Ну а до меня тем паче. Я был пустым местом, неприкаянной тенью, не принадлежащей ни этому времени, ни этому пространству.
— Всем пора домой. А где у меня этот самый дом? — сказал я.
И тут же получил в мыслях картинку. Ох… это что ж, тут, вот в таком крысином углу, я и живу? Хотелось взвыть от досады, руки сами вскинулись к волосам в жесте досады. Но я тут же осадил себя и почти что приказал: будем жить, будем выбираться из грязи. Тем более, что я не один, мне, оказывается, есть о ком заботиться.
Я заставил себя двигаться и теперь шёл прочь из цеха, туда, откуда лился предзакатный свет, обещая конец одного дня и начало нового, абсолютно непредсказуемого. И в этом свете, в этой неопределённости, была одновременно и угроза, и робкая, почти неслышная надежда.
Так вот что означает: гол как сокол. Совсем один. Без денег, без документов, без мобильника, без знаний о том, как здесь выживать, кто я, откуда и что мне теперь делать.
Но это я. Я — здесь.
И пусть сперва нужно совладать с заплетающимися ногами. Каждая клеточка этого тела, казалось, протестовала, хотела рухнуть на пол и забыться.
— Чего застыл, малец? А ну, ходь отсюда! — хриплый оклик отвлек меня и подстегнул.
Но не приятным стимулом, а будто кнутом.
У тяжелых, обитых железом дверей цеха стоял мужик. По годам — вроде, еще и не старик, но заводская жизнь уже вытянула из него все соки, согнув спину и изрезав лицо глубокими сажевыми морщинами. Он опирался на что-то самодельное, нелепое — кривой гибрид костыля и толстой суковатой палки. В мозолистой руке тускло звякнула связка тяжелых ключей на железном ободе.
— Закрыть мне надо тут всё, проверить, чтоб никого, — добавил он уже другим, вполне дружелюбным тоном, словно оправдываясь за свою первоначальную грубость.
«Митька. Митька Скороход» — имя всплыло само собой. Это сработало не мое взрослое сознание, а глубокая, остаточная память того мальчишки, чье тело я теперь занимал. И вместе с именем накатила такая острая, пронзительная волна сочувствия и уважения к этому искалеченному человеку, что у меня перехватило дыхание. Пацан внутри меня искренне хотел набить морду каждому, кто в насмешку называл его «Скороходом».
Свою ногу Митька потерял здесь же, на производстве. Мой внутренний инспектор по технике безопасности сухо констатировал этот факт, но так и не смог выудить из чужой памяти деталей. Да и как, черт возьми, нужно было умудриться? Что надо было делать, чтобы в реалиях этих тихоходных станков остаться без конечности? Под фрезу ее, что ли, подставлять, показывая чудеса цирковой растяжки и акробатики? Или по пьяной лавочке под кран-балку лезть? Впрочем, зная здешний первобытный уровень охраны труда, вариантов было явно больше одного.
Ничего не ответив, я кивнул сторожу и побрел прочь. Выйдя за порог цеха, попытался полной грудью втянуть свежий воздух — правда, свежим его можно было назвать весьма условно. Здесь, на улице, тоже стоял густой смрад отработанного масла, горелого угля и кислой окалины. Но спасал резкий, пронизывающий ветер. Он налетал порывами, подхватывал и уносил эту удушливую взвесь, давая короткую передышку, чтобы легкие не свернулись в трубочку от местной экологии.
Я попытался оглядеться, оценить масштабы предприятия. Не вышло. Взгляд упирался в хаотичное нагромождение кирпичных корпусов, закопченных труб, эстакад и пристроек. Чтобы охватить этот завод-гигант целиком, понять его устройство и логистику, нужно было поднимать в небо беспилотник.
Но дронов в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом не водилось. Цифры! Я вспомнил год! Успех. А ведь когда специально пробовал обратиться к памяти реципиента, не выходило. А сама собой эта память взяла да и поделилась.
Я прошел метров двести по раскисшей, изрытой колесами грязи, когда оказался перед заводскими воротами. Вопреки ожиданиям, они были даже не коваными — просто массивные, сбитые из толстенных почерневших досок створы. И именно там, в сгущающейся вечерней хмари, я заметил примечательную парочку.
Человек в форме — полицейский надзиратель, городовой или как тут называются эти усатые чины в шинелях — о чем-то живо шептался с Эрастом. С тем самым боровом, моим цеховым начальником, который днем устроил мне разнос.
— …Вот и проучи сам мальца, сынка Луки. Правду люди бают, что яблонька далеко яблоки не бросает. А мне перед Карловичем светиться более нельзя. А то еще заподозрит чего, — долетел до меня сиплый басок Эраста. — А мне ответ еще перед Буримовым держать.
Эраст, по всей видимости, очень старался говорить тихо, но из-за заводской привычки орать сквозь шум станков и теперь вещал так, что было отлично слышно и за полсотни шагов.
Городовой, заметив мое приближение, коротко ткнул мастера в мясистое плечо. Эраст резко обернулся, мазнул по мне недобрым взглядом маленьких, заплывших жиром поросячьих глазок, тут же отвернулся и быстро зашагал прочь, растворяясь в сумерках слободки.
Я же проходил в ворота и физически, спиной ощущал на себе тяжелый, липкий взгляд человека в полицейской форме. В голове гудело. То ли от сегодняшнего удара, то ли от мыслей, которые сейчас носились в черепной коробке со скоростью гоночных болидов, не желая останавливаться и выстраиваться в стройную логическую цепь.
Но кое-что я успел выцепить. Инстинкт выживания, намертво вбитый на фронте, вдруг взвыл сиреной. Кажется, я совершил колоссальную ошибку. Я влез не в свое дело. Тот брак на станке, который я — пусть и человек из другой эпохи, но опытный производственник — вычислил и исправил за пару минут… Почему его не трогали старые, матёрые мастеровые? Почему закрывали глаза? Ну не настолько же они некомпетентны? Или настолько?
Нет, нет. Пазл в голове с лязгом сошелся. Это не была халатность. Это был умышленный саботаж, схема, в которой по самую шею погряз жирный Эраст. А я взял и починил станок, поломав им воровскую малину перед самым носом лощеного управляющего Карловича.
И теперь случайно услышанные слова про « проучить» обретали совершенно конкретный, пугающий смысл. Уму-разуму собрались учить именно меня. Причем так, чтобы навсегда отбить желание лезть своими малолетними руками в чужие, взрослые дела.
Я шагал себе вперед и внезапно понял, что совершенно не смотрю на убогие, покосившиеся хибары, жавшиеся к обочине. Большей частью эти гнилые клетушки были поставлены прямо на землю, даже без намека на фундамент. Но меня сейчас волновала не местная архитектура.
Мой взгляд цепко, как радар, сканировал раскисшую после недавнего ливня дорогу в поисках увесистой палки или булыжника, удобно ложащегося в ладонь. Любого предмета, который можно использовать как оружие, если из подворотни шагнет угроза. В том, что угроза будет, я после подслушанного разговора уже не сомневался. Скорее всего, не сегодня, не так сразу, но проблемы я явно уже нажил.
Я месил чавкающую, холодную грязь старыми опорками. Ноги, словно обладая собственной памятью, несли меня на автопилоте. Через полкилометра от заводских ворот с улицы я свернул в переулок, потом ноги, протащили меня еще метров сто вглубь района и остановились. Я огляделся.
— Фавелы, мля… — выдохнул я в стылый воздух.
Сравнение пришло само собой. Как-то довелось мне побывать в Бразилии. Там местные умельцы на улице подрезали у меня сумку. И все бы ничего, но внутри лежала флешка с документами колоссальной важности. Причем не только для меня, но и для одной серьезной госкорпорации, которая должна была заключить весьма внушительный контракт на поставку критически важного оборудования. Оборудование было китайским.
Но суть не в логистике. Суть в том, что мы пошли возвращать эту флешку — и не просто с парой друзей, а в сопровождении броневиков бразильского спецназа BOPE, нескольких машин полиции и представителей местных властей. И мы шли туда не штурмовать наркокартель. Мы шли договариваться и платить выкуп за то, чтобы нам вернули наше же имущество.
Помню, как мое чувство патриотизма после такой демонстрации абсолютной импотенции чужого государства взлетело до небес. Наша, отечественная преступность — даже в самые лихие годы — не шла ни в какое сравнение с той первобытной, вооруженной до зубов анархией, что творилась в Рио-де-Жанейро.
Так вот, именно там, в бразильских фавелах, и произошел обмен денег на флешку. Я на всю жизнь запомнил те строения: нелепые шалаши, кирпичные коробки без крыш, слепленные друг с другом так криво, что, казалось, они должны рухнуть от первого же порыва с океана. Словно гигантская безумная птица свила гнездо из случайно попавшегося по дороге мусора, палок и кусков жести.
И вот сейчас, в тысяча восемьсот восемьдесят седьмом году, я смотрел на то же самое. Только без пальм и теплого океана.
Мой новый «дом». Барак, небрежно сколоченный из горбыля и строительных отходов. Щели между кривыми досками были законопачены каким-то мхом и, кажется, грязными тряпками. Изнутри стены были затянуты даже не дешевыми коврами, а просто кусками плотной, засаленной ткани — видимо, для защиты от сквозняков.
Я смотрел на эту конуру и одновременно вспоминал её, все те темные холодные вечера, что ютился здесь, и в голове билась лишь одна мысль: как здесь можно выжить зимой? Картина промерзшего насквозь барака заставила меня физически дернуться. На долю секунды мне захотелось развернуться и побежать обратно в цех, к тому раскаленному станку, где я очнулся. Там хотя бы было тепло.
Вот, значит, какова стартовая точка. Сначала — выжить в этом дерьме. Потом, в процессе, закрепиться на заводе и изменить место жительства. Городок вокруг предприятия казался небольшим, но, судя по ноющим ногам, до работы мне предстояло месить грязь минут тридцать в один конец. Не меньше.
Я резко остановился и обернулся назад, за спину. Кто-то шел за мной. Или показалось? Я сделал глубокий вдох и шагнул к своему бараку.
И тут же замер.
За углом соседней хибары колыхнулась густая тень. Какие-то зеваки, но не просто прохожие, все они чего-то ждали. Человек шесть, не меньше. Малолетки, лет по шестнадцать, может, чуть старше — сутулые, в надвинутых на глаза кепках и рванине.
Но внимание привлек не этот дворовый молодняк. Впереди них, словно вожак стаи, стоял взрослый мужик. Одетый не по-здешнему добротно, в длинном пальто и со шляпой на голове, он резко выделялся на фоне местной нищеты.
И вот этот человек в шляпе стоял прямо напротив девушки…
Внутри меня всё завопило: Настя, Настя! Я едва не кинулся к ней, но всё-таки сообразил отбежать в сторону, спрятаться за огромное дерево и прислониться спиной к влажной коре, чтобы секунд двадцать отдышаться.
Внутри бурлили две главные эмоции. Одна жгла грудь, требовала выйти наружу, другая холодила мозги и шептала: «Не трогай». Я пока что держал их на поводке, но было сложно — они норовили вырваться и взять верх над рассудком.
Стайка подростков, мужик рядом с сестрой. До конца я не понимал, что происходит. Но всем нутром чуял: что-то неладное, даже опасное.
Настя… так звали мою сестру. Она стояла напротив мужика в пальто… нет, это была шинель… с опущенной головой. Плечи Насти дрожали, она чуть слышно всхлипывала.
Ей ещё семнадцать, но здесь все говорят — уже семнадцать. Этот возраст словно жирная граница между безопасностью и тем, что может обернуться бедой. Мужчина, что держал над ней контроль, доводил её до слёз не потому, что думал сломать, а потому, что считал её удобной мишенью. Но я ему не дам, я, Прошка, за неё отвечаю. Это чувствовал он, мой реципиент.
Я тоже не собирался хоронить собственное чувство справедливости.
Двигаясь вдоль стены, чтобы не выдавать себя, я приближался к месту разговора. Тени шевелились вокруг: уродливое строение скрипело на ветру, где-то вдали лаяли собаки, слышались грубые голоса.
— И что тебя ждёт? — прозвучал голос незнакомца в шинели, холодный и ровный. — А я тебе предлагаю. Потом же перестану предлагать и сделаю всё, чтобы ты согласилась. Господин Буримов обращается к тебе не силой, лаской, поняла ли? Ну не может он прийти сам. Номер снимет тебе. Живи… сколько он там подол задирать станет? Не молодой уже. Это я буду приходить, потом, после… вот я…
— Я не могу… — грудным, заплаканным голосом сказала Настя.
— А с хлеба на воду можешь? Как батька твой Лука упился в канаве…
— Не смей о батюшке так! — взъярилась девушка.
— А ты не рыкай не меня. И ведь надо, я приказ господина выполню. Привезу силком тебя, — «шинель» начинал явно терять терпение.
— Пусть женой меня берёт, по божьему закону, — пробурчала Настя.
— Ишь ты! А его жену куда? Вот же дура-девка. И это… бери, — произнёс тот мужик.
Он протянул ей небрежно смятую цветастую косынку — неважно. Настя протянула руку, чтобы взять…
— Не бери! — сказал я, выходя из тени и делая шаг вперёд.
— О! Прошка, попляши немножко, — произнёс, как только я объявил о своем присутствии, выглядевший рослым парень.
Такой уверенный, словно уже знал, что всё будет идти по его сценарию. Малолетки, явно его мелюзга, шептались, посматривая на нас. «Шинель» только усмехнулся, бросив короткий взгляд в мою сторону, а потом опять повернулся к Насте.
— Настя, не бери никаких подарков, — сказал я, приближаясь к сестре. — Это и не милость, это они тебя в долг вогнать хотят.
— А-ну стой, доходяга, — сказал тот самый рослый парень, явно обращаясь ко мне.
— Тарас, не трожь его! — взвизгнула Настя.
— А то что? Подстилкой Буримова станешь, вот тогда и укажешь мне, что здесь делать, — прорычал взрослый мальчишка, оглядывая поверху, явно в поисках поддержки, своих подельников.
— Ты тоже прикрой свою пасть, — тяжело, с хрипотцой процедил Главарь в длинной, не по росту широкой шинели. Он даже не повысил голоса, но интонация резанула по нервам, обозначая непререкаемое лидерство вожака. — А парнишку проучить надо. Чтоб запомнил, щенок, как невежливо во взрослый разговор влазить, не спросившись.
Тот, кого назвали Тарасом, растянул губы в хищной, предвкушающей ухмылке. Его плечо дернулось — он завел руку далеко за спину для широкого замаха. В этот миг для меня всё вокруг замедлилось, словно воздух превратился в густой кисель.
Мой мозг, сохранивший боевой опыт прошлой жизни, уже рассчитал траекторию. Да, физическая реакция этого мальчишеского тела запаздывала, но ведь и это можно учесть и просчитать. Чуть сместив вес, я слегка присел, подогнулся ниже… Кулак Тараса со свистом пронесся буквально в волоске над моей макушкой, рассекая пустоту.
И, не теряя ни доли секунды, используя энергию его же промаха, я выстрелил снизу вверх. Классический, жесткий апперкот.
Тарас вздрогнул всем телом. Клацнули зубы — звук лязгнувшей челюсти показался неестественно громким в повисшей тишине, и здоровяк, нелепо взмахнув руками, отшатнулся на шаг назад. Моя собственная кисть тут же откликнулась острой, простреливающей болью.
Костяшки сбились, слабые связки едва не хрустнули — не от вложенной силы, а от того, что эти тонкие подростковые мышцы и кости просто не были готовы к таким жестким контактам. Но главная цель была достигнута: неожиданный, хлесткий удар напрочь выбил соперника из равновесия, стерев с его лица наглую ухмылку.
Вокруг нас тем временем пришла в движение улица. Толпа из подростков и хмурых молодых людей качнулась вперед, замыкая кольцо. Они, словно стая дворовых псов, почуяли всплеск адреналина и теперь жадно, не мигая, смотрели на нас. Ждали кровавой развязки.
Краем глаза я выхватил из полумрака Настю. Сестренка побелевшими до синевы пальцами вцепилась в край своего ветхого платка — как в единственную соломинку, способную удержать ее на краю, не дав подчиниться чужой, давящей воле. Она не плакала. В ее расширенных глазах застыло жуткое, недетское ожидание того момента, когда станет окончательно ясно: кто здесь сегодня хозяин, а чья кровь, а то, возможно, и жизнь останется на брусчатке.
— А ну, хлопцы, пинай его! — вдруг истошно, срывающимся от злобы голосом заорал пришедший в себя Тарас.
И толпа шевельнулась, как единый, ощетинившийся кулаками живой механизм.
Воздух снова распорол свист. От первого размашистого удара — точной копии того, что пытался исполнить Тарас секундой ранее — я увернулся на голых, въевшихся в подкорку рефлексах. Мой разум всё просчитал идеально, выдав единственно верную команду, но это чертово тщедушное тело оказалось слишком медленным, слишком слабым. Уходя от летящего в лицо кулака, я резко сместил центр тяжести и тут же, не успев восстановить баланс, напоролся на хлесткий удар ногой сбоку.
Я едва успел выставить жесткий блок предплечьем. Сапог, не из ошметков, а настоящий, въехал мне в руку, прямо в кость, так что искры пошли из глаз. По руке до самого плеча полыхнуло огнем, сустав отозвался тупой, пульсирующей болью — и я пока не знал, ушиб это или перелом.
