Мерцание красных фонарей

Паша Гурьев пришёл сюда два года назад из криминалистического техникума — тихий, очкастый, с той дотошностью, что в мирной профессии сделала бы бухгалтера, а здесь делала хорошего эксперта. Он был из тех, кто на месте происшествия видит не ужас, а систему следов, и потому держался дольше многих, — но и он держался не всегда. По ночам ему теперь снилась собака в морозилке. Не тело хозяйки, не кровь — именно собака, её немигающие живые глаза во льду. Он никому не говорил. В отделе про такое не говорили. В отделе про такое пили — по-тихому, дома, в одиночку, — и приходили наутро с серыми лицами, и это считалось нормальным ходом вещей, частью ремесла, вроде мозолей.

Про капитана Ерёмина в отделе говорили с той смесью уважения и жалости, какой окружают человека, у которого недавно случилось непоправимое. Знали, что схоронил жену. Знали, что тянет на себе двух девчонок. Знали, что дело о «тени» его доконает, — и всё равно никто не сунулся бы это дело у него отнять, кроме Ткача, потому что дело было его по праву первого и по праву горя. Опера — народ суеверный, что бы ни писали в методичках по научному атеизму: они чуяли, что в этом деле всё повязано с Ерёминым лично, что не случайно конверты приходят на «Мишу», и держались в стороне, как держатся в стороне от человека, в которого метит молния.

А молодой сержант Витька Лоскутов, тот самый, которого вырвало у зернохранилища, после первого выезда написал рапорт о переводе в паспортный стол. Ему было девятнадцать. Он не стыдился. Начальник рапорт порвал при нём, положил руку на плечо и сказал: «Поездишь ещё, привыкнешь». Витька не привык. Витька через месяц уволится совсем, уедет к матери в район, будет там участковым, женится, и всю жизнь, до седых волос, не сможет смотреть на подвешенное бельё на верёвках между двумя столбами. Так этот город метил своих — не всегда ножом. Чаще — вот так, тихо, памятью, на всю оставшуюся жизнь.

Глава 4

Городской морг встречал гостей задолго до дверей — тяжёлый дух формалина, хлорки и чего-то приторно-сладкого просачивался сквозь щели рассохшихся рам и стоял над крыльцом, как туман над ночным прудом. Михаил спустился по стёртым ступеням в подвальный этаж, где под потолком гудели и подмигивали люминесцентные лампы, отчего кафельные стены то белели, то наливались болезненной синевой, будто и сами были пациентом, которому уже не помочь.

Он приехал сюда прямо от зернохранилища, не заезжая ни домой, ни в отдел. Домой заезжать было нельзя — там девочки, и он не мог войти к ним таким, с этой картиной в глазах, ещё горячей. Пусть выветрится хоть немного. Он спустился в морг отчасти по делу, отчасти потому, что в морге ему всегда странным образом становилось легче: здесь всё было честно. Здесь смерть не притворялась, не пряталась, не наряжалась в венки и оркестры, как на кладбище утром. Здесь она просто лежала на цинке, и с ней можно было работать. Наташу он не смог. Наташу увезли в другой морг, в областной, и он так и не заставил себя войти в тот зал. А сюда входил спокойно. Смерть чужого — это работа. Смерть своего — это конец света. Два разных вещества, ничего общего.

Аркадий Львович, патологоанатом с четвертьвековым стажем, стоял у цинкового стола и вытирал руки вафельным полотенцем. На столе, укрытое до подбородка простынёй, лежало то, что утром сняли с тросов у зернохранилища. Аркадий Львович был из тех редких людей, кого профессия не ожесточила, а, наоборот, сделала мягче: он разговаривал с мёртвыми, извинялся перед ними, накрывал их бережно, как накрывают одеялом уснувшего ребёнка. Михаил знал его двадцать лет и за двадцать лет ни разу не видел, чтобы Аркадий Львович закурил в зале или пошутил над телом. Другие шутили — так спасались. Аркадий не спасался. Аркадий просто нёс.

— Ну, что скажешь? — Михаил остановился в шаге от стола, стараясь дышать ртом.

— А скажу я тебе, Миша, вещи невесёлые, — Аркадий Львович говорил размеренно, как диктуют школьникам диктант. — Личность установили быстро, пальчики в картотеке: Кожин Григорий Саввич, кличка Козырь. Держал девочек у вокзала, дважды сидел. Смерть наступила часов за шесть до того, как его... вывесили. Резаные раны — семь, все прижизненные, нанесены изогнутым клинком с зазубринами. Серп не серп, крюк не крюк... Такого инструмента я, признаться, за двадцать пять лет не встречал. — Он помолчал, аккуратно поправил край простыни. — И вот что скажу тебе не по протоколу, Миша, а по-человечески. Раны нанесены не в ярости. Я перевидал ножевых — там всегда видно ярость: удары беспорядочные, глубина разная, руку заносит. А тут — семь раз, и все семь как под линейку. Одинаковая глубина, одинаковый угол, паузы между ними. Понимаешь? Он отдыхал между ударами. Он не спешил. Он резал его, как режут по дереву. И вот ещё что.

Он взял с лотка пинцет и поднёс к свету маленький тёмный кружок.

— Во рту лежала. Под языком, как пятак покойнику.

Михаил наклонился. Это была монета — потемневшая до цвета запёкшейся крови, с профилем женщины в короне и полустёртой надписью не по-нашему. Внизу, у самого канта, различался год: 1888.

— Английская, — сказал Аркадий Львович. — Виктория. Ей, голубушке, сто лет в обед. Где он её взял и зачем оставил — это уже, Миша, по твоей части. Моё дело — швы да весы. Но я тебе так скажу: кто кладёт покойнику пятак под язык, тот не сумасшедший. Сумасшедшие так не делают. Так делают те, кто во что-то верит. А верующий человек, Миша, страшнее сумасшедшего. Сумасшедшего можно понять хоть задним числом. Верующего — никогда.

Капитан молча смотрел на монету. Где-то в затылке, в том самом месте, куда обычно приходит боль после бессонной ночи, шевельнулось смутное, липкое чувство: всё это — тросы, семь ран, монета под языком — не припадок безумца, а почерк. Аккуратный, выверенный, как у отличника. Безумцы не датируют свои работы.

Он поблагодарил Аркадия, поднялся по стёртым ступеням наверх, в дежурку, где было можно наконец вздохнуть без формалина, — и вот там, в дежурке, его и настигло сразу два известия, каждое из которых по отдельности сошло бы за плохой день, а вместе они означали, что дни, какими он их знал, кончились.

Наверху, в дежурке, хрипела радиоточка — Магомаев пел «Море», и бархатный, тёплый, до неприличия мирный голос плыл над столами со сводками, над жестяной пепельницей, над остывающим на плитке кофе. От этой песни сделалось не легче, а хуже: слишком уж не вязалась она со всем тем, что осталось внизу, на цинке.

— Товарищ капитан! — дежурный привстал, прижимая трубку плечом. — Два дела. Первое: Заводская, 11, час назад газ рванул. Квартира на третьем этаже выгорела вчистую, соседей эвакуировали, пожарные говорят — есть погибшая. Хозяйка, вроде. И второе... — он замялся и покосился на стол, где поверх сводок лежал серый конверт. — Вам письмо. Только странное оно какое-то. Ни марки, ни штемпеля. И в ящик его никто не опускал — почтальонша божится. Просто лежало сверху, будто само выросло.

На конверте не было обратного адреса. Только два слова, выведенные аккуратным, с наклоном влево, почти чертёжным почерком: «Капитану Ерёмину».

Михаил вскрыл конверт дежурными ножницами — руки, к его собственному удивлению, не дрожали, хотя пальцы стали чужими и деревянными, как после долгого мороза. Внутри лежала газетная вырезка — пожелтевшая до цвета старой кости, ломкая на сгибах, со столбиками мелких букв на чужом языке. Из всего набора он разобрал лишь набранное жирным слово в заголовке: WHITECHAPEL. И год у кромки листа — тот же, что на монете. Тысяча восемьсот восемьдесят восьмой.

А поперёк вырезки, наискось, красными чернилами — свежими, ещё пахнущими канцелярией — было выведено по-русски, тем же чертёжным почерком:

«ЗДРАВСТВУЙ, МИША. Я ВЕРНУЛСЯ».

Он держал вырезку в руке, и дежурный что-то говорил ему, и Магомаев пел про синюю вечность, и остывал кофе на плитке, а Михаил стоял и думал только одно, простое и холодное: откуда он знает, что я Миша. Не капитан Ерёмин, как на конверте, — а Миша. Так его звали трое: покойная жена, старый Аркадий внизу да он сам, про себя. Больше — никто.

Первая ночь

Вечером первого дня отдел собрался на совещание — не по приказу, а само собой, как собираются у постели тяжелобольного: молча, стягиваясь к одному кабинету, где горел свет. Пришли опера, пришёл Паша с планшетом, пришёл, само собой, Ткач — сел у стены, влажный, внимательный, готовый в любую секунду либо примазаться к успеху, либо отойти от провала. На стене висела карта города с одной пока булавкой — у зернохранилища. К концу месяца булавок будет пять.

Михаил вёл совещание сухо, по-военному, потому что чувствовал: стоит дать слабину в голосе — и люди учуют не следствие, а панику, а паника в отделе заразнее гриппа. Он изложил факты. Тело — Козырь, известный сутенёр, дважды судимый, отпущенный. Способ — изощрённый, публичный, рассчитанный на эффект. Орудие — изогнутый клинок с зазубринами, аналогов нет. Деталь для служебного пользования, за пределы кабинета не выносить: монета под языком, английская, 1888.

— Что имеем по версиям? — спросил он.

Заговорили вразнобой. Молодой опер предложил передел: Козыря убрали конкуренты, а зверства — чтобы запугать остальных. Михаил кивнул — версию записали, хотя он уже знал ей цену: конкуренты режут быстро и грязно, а не вешают на тросах с монетой во рту. Другой предположил ритуал, секту — в городе всякое; записали и это. Ткач, выждав, вставил своё, гладкое: «А может, свои же? Может, кто из наших не выдержал, что таких, как Козырь, суд отпускает, и решил по-своему?» — и посмотрел на Михаила. Взгляд был невинный, но Михаил его запомнил: Ткач уже тогда, в первый вечер, нащупывал направление, в котором потом будет удобно копать под него. Записали и «своих». Михаил сам настоял, чтобы записали, — прятать версию значит подтверждать её.

Разошлись за полночь. Михаил остался один в прокуренном кабинете, с картой, где горела одна булавка, и с чувством, для которого не было места в протоколе: что все сегодняшние версии — мимо. Что настоящий ответ не в переделе, не в секте и даже не в «своих», а где-то сбоку, в слепой зоне, куда сыщик по выучке не смотрит, потому что там, по выучке, ничего не может быть. Он подошёл к окну. Город лежал внизу тёмный, редкими огнями, спящий, ни о чём не знающий. Где-то в нём горела ещё одна лампа — Михаил был почему-то уверен, что горит, — и под этой лампой сидел человек и тоже подводил итоги первого дня. Только у того итоги сходились. У того всё всегда сходилось.

Он потушил свет и поехал домой — к живым, пока ещё было к кому. По дороге, на пустой кольцевой, включил приёмник, чтобы не думать. Приёмник, как назло, поймал Магомаева. Михаил дослушал «Море» до конца, не выключая, — назло себе, как курил бы натощак, если б не уговор, — и всю дорогу до дома его не оставляло дурацкое, необъяснимое чувство, что песню эту ставят для него. Кто-то там, наверху эфира, знает, что он едет один по ночной дороге, и ставит ему в спину эту синюю мирную вечность. Ерунда, конечно. Радио есть радио. Но чувство было, и Михаил его запомнил — во вторую колонку, ту, что уже тогда становилась длиннее первой.