«Там, где гаснут имена»

— Я к Саше, — сказал Димка робко.

— Ты знаешь, кто его отец? — спросил Андрей громко, так, чтобы слышно было на всю квартиру. — Его отец был алкашом. Сдох в канаве. А мать — шлюха. Так что лучше тебе дружить с нормальными ребятами.

Я смотрел на Димку. Его лицо побелело. Он смотрел на меня с ужасом — не из-за того, что услышал, а из-за того, что это было сказано так громко, так публично, так жестоко. Он сглотнул.

— Мне пора, — сказал он и выбежал из комнаты.

Я остался один. Андрей вышел, не сказав больше ни слова. Я сидел на своей кровати и смотрел в окно. За окном был серый город, тучи, холодный ветер. Я знал, что Димка больше не придёт. И я знал, что в этом доме у меня никого нет.

Вот тогда я впервые заплакал — не от боли, не от страха. А от того, что меня лишили даже права на дружбу, на нормальную жизнь, на то, чтобы быть просто человеком.

Я плакал долго. Всхлипывая, как маленький. Я обнимал себя за плечи и качался взад-вперёд, как делал в детстве, когда папа еще был жив. Я пытался вспомнить его голос, его запах — и не мог. Я помнил только тот крик матери, когда она узнала, что он умер.

Я перестал плакать, когда услышал шаги матери. Она вошла. Она села рядом и обняла меня.

— Сашенька, — прошептала она. — Я люблю тебя. Не слушай его. Он просто дурак.

Я молчал и смотрел на неё, чувствовал, как внутри что-то умирает. То, что оставалось от любви.

Она не защитила меня. И я знал, что не защитит никогда.

С этого дня я перестал быть сыном. Я стал одиночкой, который готовится к побегу.

И я ждал. Ждал, когда закончится школа. Ждал, когда я смогу уйти. Я считал дни, как заключённый считает удары молотка по камню, который приближал меня к свободе.

Но тогда я не знал, что за свобода меня ждет.

Глава 4. Прощай, маленький город.

Последний год школы я жил как на пороховой бочке. Я знал, что скоро всё закончится, но это "скоро" тянулось бесконечно. Я научился быть незаметным. Я ходил в школу, получал тройки, иногда четвёрки — достаточно, чтобы не привлекать внимания. Я не участвовал в школьных мероприятиях, не ходил на вечеринки, не заводил друзей. Димка, тот единственный друг, после случая с Андреем больше не подходил ко мне. Он просто исчез, как исчезают облака на ветру. И я понял, что в этом городе у меня никого нет. Ни одной души, которая бы вспомнила меня, если бы я пропал.

Андрей, казалось, успокоился. Он почти не трогал меня — может быть, потому что я стал выше него, а может быть, потому что чувствовал, что я уже почти не здесь. Я был как призрак в собственном доме. Я ел, пил, спал, но я не жил. Я ждал.

Мать смотрела на меня с тем же выражением вины, которое я видел с самого детства. Она пыталась говорить со мной, спрашивала о школе, о планах. Я отвечал односложно. Я не хотел её слушать, потому что каждое её слово напоминало мне о предательстве. Она могла бы уйти от Андрея. Она могла бы забрать меня и уехать в другой город, к бабушке, к тётке, к кому угодно. Но она осталась. Она выбрала его. И я принял это как факт, с которым ничего нельзя сделать.

Весной, за два месяца до выпускного, я начал готовиться. Я работал на стройке после школы — нелегально, за наличные, копил деньги. Прятал их в старом учебнике по биологии, который никто никогда не открывал. Я знал, что мне понадобится много денег. Но я не знал, сколько именно. Я просто знал, что накоплю достаточно, чтобы сесть на поезд и не оглядываться.

Однажды вечером я зашёл на кухню за водой. Андрей сидел за столом с бутылкой водки. Он был пьян, но не агрессивен — вялый, размякший.

— Садись, — сказал он, кивнув на стул напротив.

Я сел. Я не хотел, но понимал, что отказ вызовет скандал.

— Ты куда собрался после школы? — спросил он, не глядя на меня.

— Не знаю, — ответил я.

— Не знаешь? — усмехнулся он. — Ты так же, как твой папаша. Ни цели, ни смысла. Ты думаешь, я не вижу? Ты смотришь на меня так, будто я враг. А я тебе ничего плохого не делал. Я тебя кормил, поил, одевал. А ты — неблагодарная тварь.

Я молчал и смотрел на стол, на царапины на дереве, на пятна от кружек.

— Я знаю, что ты копишь деньги, — сказал он вдруг. — Я видел твои заначки. Ты думаешь, я дурак?

У меня похолодело внутри. Я поднял на него глаза. Он смотрел на меня с хитрым, пьяным прищуром.

— Я могу их забрать, — сказал он. — Но не заберу. Ты уедешь — и я вздохну свободно. Не нужен ты мне здесь. Ни ты, ни твоя мать с её вечной виной. Она мне уже надоела — нытьё одно. Но ты... ты уедешь, и я забуду, что ты существовал.

Он засмеялся. Смех был сухим, как треск веток под ногами. Я встал из-за стола.

— Спокойной ночи, — сказал я и вышел.

В тот вечер я сидел у себя в комнате и пересчитывал деньги. Шесть тысяч рублей. Это был 2006 год, и шесть тысяч — это было немного. Но я знал, что билет до Петербурга стоит около двух тысяч. Оставалось четыре на первое время. Я представлял, как я выйду из поезда, как я окажусь на вокзале среди шума, света, толп людей. Я представлял, что я потеряюсь в этой толпе, и никто меня не найдёт. Это была моя мечта — стать никем. Исчезнуть.

Выпускной я не запомнил. Какие-то лица, поздравления, музыка. Я стоял в стороне и смотрел на одноклассников, которые смеялись, обнимались, обещали дружить вечно. Я знал, что меня в их дружбе не будет. Я знал, что через неделю уеду, надеясь, что навсегда.

Дома меня ждал последний разговор с матерью. Я зашёл в её комнату. Она сидела на кровати, сложив руки на коленях.

— Саша, — сказала она. — Я знаю, что ты уезжаешь. Я не глупая.

Я молчал. Она подошла ко мне, взяла мои руки в свои.

— Я не буду тебя останавливать, — сказала она. — Ты мужчина. Ты должен идти своим путём. Но я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю. Прости меня за всё.

Она заплакала. Я смотрел на неё и чувствовал... ничего. Пустоту. Я не мог простить. Я хотел бы, но я не мог. Я просто стоял и смотрел на неё, как на чужого человека. Она отняла руки, отвернулась.

— У тебя есть деньги? — спросила она, не глядя на меня.

— Да.

— Возьми. — Она протянула мне конверт. Внутри была тысяча рублей. — Это немного, но...

Я взял конверт понимая, что это её прощание. Её попытка искупить вину. Но тысяча рублей не могла искупить годы. Годы, когда она молчала. Годы, когда она выбирала его.

— Спасибо, — сказал я.

Я вышел из комнаты, собрал рюкзак — немного вещей, документы, деньги. Вышел из квартиры тихо, чтобы не разбудить Андрея. Он лежал на диване, храпел. Я посмотрел на него в последний раз. Его лицо было расслабленным, почти безобидным. Но я знал, что за этим лицом прячется чудовище. Чудовище, которое било меня, унижало, отнимало друзей.

Я хотел сказать ему что-то напоследок. Но не нашёл слов. Просто вышел и закрыл дверь.

На улице было холодно. Июньский ветер гнал по асфальту тополиный пух. Я пошёл к вокзалу пешком, не хотел брать такси, чтобы никто не спросил, куда я еду. Вокзал был почти пустым в этом маленьком городе. Купив билет до Санкт-Петербурга, я ждал ночной поезд, плацкарт.

Сев на лавку в зале ожидания я смотрел на часы. До отправления оставалось три часа. Я думал о том, что оставляю позади. Мать. Дом. Школу. Всё, что было. Я не испытывал грусти. Я чувствовал только облегчение, как будто с меня сняли тяжёлые цепи.

И вдруг я понял, что не знаю, что делать дальше. Я знал только, что еду в Питер. Я не знал, где буду жить, где работать, что буду есть. У меня не было плана. Было только желание — бежать.

Через три часа поезд отправлялся. Я сел в поезд и он тронулся. Я стоял у окна, смотрел на проплывающие огни маленького города, на фонари, которые гасли один за другим. Город исчезал, и вместе с ним исчезала моя жизнь. Та жизнь, которую я ненавидел. Та жизнь, которая сделала меня тем, кем я стал.

Я не знал тогда, что побег не решает проблем. Что ты можешь уехать за тысячу вёрст, но тени останутся с тобой. Что Андрей не перестанет бить тебя — он будет бить тебя изнутри, голосом, который ты слышишь в своей голове каждый день.

Я не знал этого. Я был молод. Мне было семнадцать.

Я лёг на полку и закрыл глаза. Поезд стучал колёсами, мерно, убаюкивающе. Я представил, что я плыву по реке. Что я — маленькая лодка, которая вырвалась из порта и теперь несётся в темноту, в неизвестность. И я улыбнулся. Первый раз за много лет.

Но в этой улыбке была горечь. Потому что я знал: я не плыву. Я тону. И море, куда я направляюсь, — это не свобода. Это одиночество.

Я заснул под стук колёс. Мне снилось детство. Отец. Мать. Андрей. Они стояли вокруг меня и смотрели. Отец протягивал мне руку, но я не мог до неё дотянуться. Мать плакала. Андрей смеялся.

Я проснулся в поту, когда поезд въезжал в Питер. За окном был серый, холодный, огромный город.

ЧАСТЬ II. СТОЛИЦА ПОРОКА

Глава 5. Невский проспект.

Петербург встретил меня не как столица, не как город возможностей, а как мокрое, холодное нутро огромного зверя, который дышал сыростью прямо мне в лицо. Я вышел из поезда на Московский вокзал, и первое, что я почувствовал, — это запах. Это был запах чужой жизни — прелой листвы, мокрого асфальта, горелого кофе из автомата и тысяч человеческих тел, которые проходили здесь до меня и оставили свой невидимый след. Воздух был липким, он оседал на коже, проникал в лёгкие, и мне казалось, что я дышу не воздухом, а самой тяжестью этого города.

Я стоял на перроне с рюкзаком за плечами, и мои пальцы сжимали лямки так сильно, что побелели костяшки. Поезд ушёл, оставив после себя только лёгкое дрожание земли и гул, который постепенно затихал в железных сводах вокзала. Люди шли мимо меня — спешащие, усталые, с чемоданами на колёсиках, с детьми за руки, с какими-то своими заботами, которых я не знал и не хотел знать. Я был для них никем. Просто парень в потёртой куртке, с испуганными глазами и рюкзаком, который весил больше, чем моя жизнь.

Я сделал шаг вперёд, и мои ноги коснулись питерского асфальта. Он был мокрым, хотя дождя не было — просто влажность, которая поднималась от Невы и разливалась по всему городу, как невидимая река. Я поднял голову и увидел Невский. Он простирался передо мной, широкий, шумный, переполненный машинами и людьми. Фасады зданий, жёлтые, белые, серые, смотрели на меня сотнями окон, как глаза, которые следили за каждым моим движением. Я чувствовал себя мышью в лабиринте. И это чувство было одновременно страшным и освободительным.

Я пошёл вперёд, не зная куда. Мои ботинки стучали по мокрому асфальту, и этот звук сливался с грохотом трамваев, с шумом машин, с голосами, которые вырывались из открытых окон кафе и магазинов. Я прошёл мимо Казанского собора, и его колоннады показались мне огромными, почти мистическими, как будто они уходили в небо и растворялись в серой пелене облаков. Я остановился на секунду и посмотрел на людей, которые стояли в очереди у входа. Старушки в платках, молодые пары, туристы с фотоаппаратами. Они казались мне призраками, тенями, которые двигались в другом измерении. Я был здесь, но я не был частью этого.

Вечером я снял койку в хостеле на Лиговском проспекте. Это было дешёвое место — грязное, с ободранными обоями и запахом сырости, который пропитал каждую щель. Комната на шесть человек, и в ней пахло чужими телами, дешёвым табаком и чем-то сладким, что я не мог определить. Моя койка стояла у окна, и я лёг на неё, глядя в потолок. Он был таким же потрескавшимся, как в детстве, и на нём тоже была трещина, которая шла от люстры к углу. Я смотрел на эту трещину и думал, что мир не меняется. Где бы я ни был, он всегда напоминает мне о доме. О том доме, где я научился ненавидеть.

Ночью я не спал. Я слушал, как дышат другие люди в комнате — кто-то храпел, кто-то бормотал во сне, кто-то ворочался. Я слышал, как за стеной плакал ребёнок, как кто-то ругался на кухне, как за окном проезжали машины, разбрызгивая грязь. Город не затихал. Он жил своей жизнью, и я был в нем случайным наблюдателем, которого никто не ждал.

На следующий день я пошёл искать работу. Я обошёл десятки мест — стройки, склады, автомойки, маленькие кафе. Везде спрашивали прописку, паспорт, трудовую книжку. У меня ничего этого не было. Я был тенью, который не может найти места в мире живых. Хозяин одной автомойки, толстый человек с красным лицом, посмотрел на меня с презрением и сказал: "Таких как ты — толпа. Иди в другую очередь". Я вышел на улицу, и в груди у меня закипала злость — не на него, а на себя. На то, что я не могу быть нормальным. На то, что я не знаю, как жить.

Деньги таяли. Я покупал дешёвый хлеб и воду, растягивал их на несколько дней. Я сидел на скамейке на Невском, смотрел на прохожих и чувствовал, как голод сводит желудок. Люди шли мимо, не замечая меня. Кто-то смеялся, кто-то держал за руки своих детей, кто-то ел мороженое и облизывал губы. Я смотрел на них и чувствовал странную отстранённость. Они были из другого мира, из той жизни, где у людей есть дома, семьи, будущее. А у меня было только прошлое, которое я нёс за плечами как тяжёлый мешок с камнями.

Однажды вечером я вернулся в хостел и увидел, что на моей койке сидит парень. Он был старше меня, с длинными волосами, собранными в хвост, с серьгой в ухе и цепью на шее. Его глаза были светлыми, почти прозрачными, и в них горел какой-то особенный огонь — не злой, но опасный. Он курил сигарету и смотрел на меня с лёгкой, ленивой усмешкой, как будто читал меня насквозь.

— Ты Алексей? — спросил он, выпуская дым в потолок.

— Саша, — поправил я.

— Какая разница, — усмехнулся он. — Я Олег. Слышал, ты тут новенький. Потерялся?

Я молчал. Он встал и подошёл ко мне ближе, заглянул в глаза. В его взгляде было что-то цепкое, что-то, что не отпускало.

— Знаешь, я вижу таких, как ты, — сказал он тихо. — Ты бежишь от чего-то. Или от кого-то. У тебя глаза как у загнанного зверя.

— С чего ты взял? — спросил я, и мой голос дрогнул.

— У нас тут все такие, — ответил он. — Сбежавшие. Забытые. Мы нашли друг друга. Если хочешь — приходи. Есть место, где ты можешь забыть, кто ты.

Он протянул мне сигарету. Я взял. Я не курил раньше, но в тот момент мне казалось, что это правильно. Что это часть нового мира, в который я вхожу. Я затянулся, и дым обжёг горло. Я закашлялся, и Олег засмеялся, но в его смехе не было злорадства. Он похлопал меня по плечу и сказал:

— Привыкнешь. Мы все через это проходили.

Я пришёл через два дня. Он дал адрес — Васильевский остров, старый дом с облупившейся лепниной и тёмным подъездом, который пах мочой и плесенью. Я поднялся на четвёртый этаж и постучал в дверь. Она открылась, и я увидел комнату, залитую жёлтым светом старой лампы. Запах ударил мне в лицо — резкий, сладковатый, терпкий. Запах марихуаны, пота, чего-то горелого и одновременно манящего.

Комната была огромной, с высокими потолками, с облупившейся лепниной на стенах, с диванами, покрытыми пледом, с подоконниками, на которых стояли пустые бутылки и пепельницы. Люди сидели на полу, на диванах, на стульях — человек десять, все молодые, с горящими глазами. Кто-то слушал музыку — громкую, резкую, с гитарными рифами, которые резали воздух. Кто-то танцевал, закрыв глаза, растворяясь в ритме. Кто-то целовался в углу, не обращая внимания ни на кого.

Олег сидел на диване, развалившись, с бутылкой коньяка в руке. Он увидел меня и махнул рукой: