Вязьмин. Детектив-призыватель. 3

— В уведомлении допускается присутствие юриста, — сказала Смольцева вместо приветствия Бирюку. — Артемий Николаевич наблюдает за передачей со стороны Академии.

— Его присутствие допускается, — подтвердил Бирюк и протянул руку за документами. — Удостоверение и обязательство о сохранении материалов дела.

Редкин уже держал оба листа наготове. Смольцева успела разобрать уведомление вместе с ним, проверить каждый пункт и привезти человека, который остановит мероприятие при первой ошибке. Внешне она была собрана безукоризненно. Страх под цветочным парфюмом улавливал Фыр; я пока видел только работу.

— До начала я осмотрю помещение, — сообщила декан.

Бирюк отступил от двери, освобождая проход.

— Ваше право. Запись ещё не ведётся, её включение объявят при всех участниках.

Смольцева вошла одна. Сначала проверила дверь: потянула ручку на себя, толкнула от себя, повернула замок и убедилась, что створка свободно открывается в коридор. Потом подошла к окну, надавила пальцем на крепление рамы и посмотрела вверх, прямо в объектив стационарной камеры.

Она двигалась без суеты, но осматривала закуток как место возможного нападения. Провела взглядом по щели между коробами, задержалась на вентиляционной решётке, заглянула под край стола. Когда подошва её туфли коснулась участка бетона, где лежал Аркадий, шаг стал короче. Смольцева тут же восстановила прежний темп, и только Фыр тихо втянул воздух возле моей ноги.

— Номер поверки.

Лобанов протянул ей акт, не приближаясь к столу.

— Пломба на корпусе. Номер указан там и в листе, можете сверить оба.

Смольцева сверила. Попросила включить предварительный просмотр, по очереди встала возле каждого стула и проверила, попадают ли в общий план руки, дверь и проход между столом и стеллажом. Редкин шёл следом, заглядывал в акт через её плечо и делал пометки в блокноте, пока ещё закрытом.

На пятой коробке декан остановилась.

— Вчера этот короб стоял на столе.

Ольга Львовна ответила прежде, чем взгляд Смольцевой успел превратить вопрос в обвинение:

— Его переставили в десять двенадцать по требованию сотрудника охраны: короб закрывал руки участника на общем плане. Изменение внесено в опись. Здесь время и две подписи.

Смольцева взяла лист за самый край, прочитала строку и передала Редкину.

— Кто входил в закуток после перестановки?

— В десять сорок семь помещение опечатано, — сказал Лобанов. — Пломбу сняли при вас. Журнал доступа открыт на планшете, бумажная копия лежит рядом с актом.

Она проверила электронную отметку, провела ногтем по краю снятой пломбы и только потом повернулась к Даше, стоявшей у входа с медицинской сумкой.

— Дарья Полынцева, верно? В каком качестве вы участвуете?

— Медицинский консультант Инспекции по приложению к делу Гурьева и специалист сопровождения участника после недавнего постпризывного отката.

Смольцева перевела взгляд с неё на датчик под моим воротником.

— Студентка-практикантка сопровождает другого студента на следственном мероприятии с предполагаемым риском. Любопытный выбор специалиста.

Даша удержала руки на ремне сумки, не стала ни выпрямляться, ни оправдываться.

— Я работаю под руководством заведующей лечебным крылом, имею письменный допуск и право остановить нагрузку. Документы находятся у инспектора Бирюка.

— Личные отношения между вами тоже внесены в документы?

Удар был рассчитан точно. Даша должна была покраснеть или начать доказывать профессиональную беспристрастность, а я — вмешаться и тем самым показать, где меня удобнее держать. Фыр напрягся возле голени. Даша лишь подтянула ремень медицинской сумки, который сполз на плечо.

— В документы внесены обстоятельства, способные повлиять на заключение. Если у вас есть ходатайство о моём отводе, назовите основание сейчас. Инспектор рассмотрит его до начала записи.

Смольцева задержала взгляд на её лице. Даша выдержала молчание спокойно.

— Пока ходатайства нет.

— Тогда я продолжу работу, Феодосия Игнатьевна.

Тропинин кашлянул в кулак. Звук мог скрывать напряжение, одобрение или оба чувства сразу. Смольцева тут же повернулась к нему.

— Северьян Лукич, вы подтверждаете, что короба всё время находились под академической охраной?

— Подтверждаю период, который видел лично и могу подтвердить журналом. За время до опечатывания отвечает Бессонов, его подпись приложена. Пользоваться чужой ответственностью я не стану, Феодосия Игнатьевна.

— Для принципиальности вы выбрали удобный день.

Тропинин опустил руку от лица и посмотрел на неё прямо.

— Неудобные дни лучше показывают, была ли она раньше.

Холод на лице Смольцевой стал ещё ровнее. Перемена длилась полсекунды и исчезла прежде, чем Редкин открыл портфель. Юрист вынул чистый блокнот, положил его на край стола, затем показал Бирюку выключенный телефон.

— Собственную запись вести разрешается?

— От руки — да, — ответил Бирюк. — Фото и звук возможны после внесения устройства в протокол. У нас четыре источника записи; копию предоставим по официальному запросу.

— Телефон останется в портфеле.

Редкин выключил аппарат при всех, убрал его во внутреннее отделение и застегнул молнию.

Смольцева выбрала стул возле двери, как предсказывал Бирюк, но прежде развернула сиденье на несколько градусов. Теперь она одновременно видела меня, Тропинина и свободный коридор. Потом подошла к табличке о видеозаписи, вслух прочитала номер распоряжения и потребовала копию. Ольга Львовна без паузы выдала второй экземпляр.

Лишь после этого декан села.

— Приступим. Раз уж внешнее следствие решило превратить передачу архива в представление, я хотя бы прослежу за реквизитом.

— Процедура начнётся после объявления записи, — сказал Бирюк. — Арсен Петрович, включайте.

Лобанов по очереди запустил регистраторы. Красные точки вспыхнули на корпусах: сначала у Бирюка, затем у меня, у представителя охраны и, наконец, над стеллажом. Лобанов назвал дату, точное время, участников и номера устройств. Каждый подтвердил имя и статус. Смольцева произнесла своё спокойно, Редкин — сухо, я назвался полным документальным именем. Фыр сел у левой ноги и следил за правой рукой декана.

«Она готовилась к словам, — сказал он. — Но всё равно пришла».

Её привела собственная выгода. Теперь следовало позволить Смольцевой оставаться умной и осторожной до самого края, за которым осторожность уже не спасёт.

Она раскрыла опись и не сразу подняла на меня глаза.

— Вязьмин, я не предполагала, что для передачи архива понадобится студент.

— Часть материалов передала лично мне семья погибшего, — ответил я тем будничным голосом, который Бирюк заставлял отрабатывать утром. — Инспекция попросила подтвердить при передаче, какие документы мне вручили и в каком состоянии.

— Разумно. — В слове звякнула тонкая насмешка. — Хотя удивительно, что подлинность доверяют человеку без профильного образования.

Бирюк продолжал заполнять бланк и даже не поднял головы.

— Следствие доверяет проверяемому источнику. Подлинность каждого листа отдельно установит экспертиза. Вязьмин присутствует, чтобы подтвердить происхождение материалов и передачу из рук в руки.

Смольцева повернулась к Тропинину.

— Северьян Лукич, вас тоже пригласили ради этой формальности?

— Меня пригласили как куратора от Академии, чтобы подтвердить законность доступа к архиву. Обычная межведомственная передача, Феодосия Игнатьевна. Вы сами подписывали такие документы не раз.

Она смотрела на него на долю секунды дольше, чем требовал ответ. Проверяла, по-прежнему ли Тропинин принадлежит Академии в её понимании или уже выбрал другую сторону. Хороший признак: Смольцева считала союзников. Плохой заключался в том же самом — она уже искала предательство.

— Хорошо. Начнём.

Бирюк развернул бланк. Следующие десять минут прошли в ритме, который мог усыпить даже подозрительность декана: номер короба, целость пломбы, строка описи, подпись. Картон шуршал, перо Редкина поскрипывало по бумаге, Ольга Львовна подавала очередной лист. Смольцева отвечала коротко и точно, привычно работала с каждым пунктом. Ручка лежала в пальцах уверенно, подписи выходили ровными, одинаковыми.

У третьего короба она заставила Лобанова повторно назвать номер пломбы. На шестом спросила, почему лист с банковской выпиской лежит поверх описи, и получила ответ Ольги Львовны: документ положили так при вскрытии, положение отмечено на фотографии. Редкин сверил снимок, кивнул и впервые за процедуру закрыл рот, уже приготовленный для возражения. Каждый маленький спор заканчивался проверяемым фактом. Именно эта предсказуемость медленно возвращала Смольцевой привычное преимущество человека, который умеет жить в бумагах лучше собеседников.

Скучная процедура действовала и на меня. Пульс постепенно замедлялся; по короткому взгляду Даши из дверного проёма я понял, что линия на её планшете выравнивается. Тело привыкало к порядку перечислений и начинало верить в будничность происходящего. Если эта уверенность заразила меня, она могла коснуться и Смольцевой.

Бирюк перевернул страницу.

— Пункт одиннадцать. Личная переписка потерпевшего, добровольно переданная следствию членами семьи. Письмо Аркадия Гурьева сестре, Полине Гурьевой-Долгиной, найденное в тайнике родового дома. Подтверждение происхождения и состояния — Вязьмин.

Холодный датчик под воротником дрогнул раньше, чем я вдохнул. Тело узнало наступившую минуту и выдало её Даше первым скачком.

— Подтверждаю. Письмо передала мне лично Полина Гурьева с условием сохранить лист и передать Инспекции. В тексте описана финансовая схема; Аркадий подозревал участие человека из Академии.

Смольцева впервые с начала описи посмотрела прямо на меня.

— Какого человека он назвал?

Вопрос прозвучал профессионально, как уточнение для строки в бланке. Пальцы на ручке сжались чуть сильнее, и только это движение выдавало цену ответа.

— Письмо велит спросить именно вас о деньгах Северовых, — сказал я. — При этом Аркадий отдельно предупреждает: вашей вины он ещё не доказал. Есть другой источник — точная фраза, которую он произнёс сестре во время последнего разговора.

— Что именно она свидетельствует?

Голос остался ровным. Глаза сузилисьтем же быстрым движением, которое я заметил несколько дней назад у деканата, когда Смольцева увидела меня по дороге к ректорату.

Я посмотрел на Бирюка. Он не поднял головы от бланка, только едва заметно кивнул.

— Это последние слова Аркадия, сказанные сестре по телефону в двадцать один тридцать две в день смерти, — продолжил я. — После разговора он пришёл именно сюда, на встречу, ставшую последней.

Смольцева положила ручку рядом с описью. Сделала это медленно и слишком аккуратно для человека, который слушает скучное подтверждение документа.

— Что же он сказал сестре?

Пульс под датчиком ускорился. Дыхание Смольцевой стало глубже; плечи чуть поднялись, словно она приготовилась принять удар, формы которого ещё не знала. Вспомнилась просьба Полины: без спектакля. Я произнёс фразу так, как человек передаёт чужие слова, доверенные ему живым голосом.

— Аркадий сказал: «Она сказала, что я уже расход. Если завтра стану говорить иначе — не верь мне».

Закуток замолчал. За стеллажом продолжала работать вентиляция, но теперь её ровный гул лишь подчёркивал тишину. Редкин перестал писать, кончик пера завис над строкой. Тропинин медленно опустил взгляд на Смольцеву.

Лицо декана выдержало первую секунду без единой трещины — привычка комиссий, заседаний и чужих обвинений сработала раньше сознания. Тело оказалось честнее. Правая рука на столе сжалась так резко, что побелели костяшки. Ровное дыхание оборвалось одним коротким судорожным вдохом.

— Эта фраза ничего не доказывает, — произнесла она. Голос впервые дрогнул на самом краю слуха. — Студенческие домыслы, пересказанные сестрой, которая потеряла брата и теперь готова находить смысл в каждом его слове.

— Согласен: сама по себе фраза требует проверки. Но Аркадий произнёс её до встречи с вами, а не после. Он заранее предупредил Полину, что кто-то может заставить его говорить иначе против собственной воли. Это его предостережение, а не поздняя догадка сестры.

— Довольно, Вязьмин, — резко остановил меня Бирюк. Упрёка в голосе не было; он обозначил конец подготовленной части и оставил Смольцевой пространство для собственного решения. — Феодосия Игнатьевна, вы можете прокомментировать свидетельство либо отказаться до консультации с адвокатом.

Она смотрела на меня. Бирюк, бланк и юрист словно выпали из комнаты. В этом взгляде впервые исчез расчёт декана, привыкшего управлять каждым пространством. Осталось голое узнавание человека, который увидел давний страх именно в той форме, какой боялся.

— Он знал, — тихо сказала Смольцева, обращаясь скорее к себе. — Мальчишка знал заранее.

Бирюк подался вперёд, опёрся пальцами о стол.

— Что именно знал Аркадий, Феодосия Игнатьевна?

Она моргнула, будто вернулась в закуток. Лицо снова собралось, но поза уже выдала больше: плечи опустились, кулак на столе так и не разжался.

— Ничего. Моя реплика к делу не относится.

— Тогда объясните, почему сказали, что он знал заранее, — спросил я. Датчик отозвался новым скачком пульса; ловушка начала работать быстрее, чем мы рассчитывали. — Знал о чём?

— Не заговаривайтесь со мной, Вязьмин. — В её резкости уже звучала живая злость. — Вы студент с временным допуском, который играет в сыщика над письмом покойного мальчика. Вы даже не понимаете, куда лезете.

— Помогите понять.

Этой реплики Бирюк не давал. Она вышла сама — из упрямства, которое не позволяло отпускать нить, пока натяжение ещё чувствовалось в руке.

Смольцева вскочила. Ножки стула с визгом прошли по полу, Редкин отшатнулся вместе с блокнотом.

— Довольно. Я не обязана отвечать на домыслы, построенные на фразе умирающего, пересказанной через сестру… — Она осеклась. Краска отхлынула от лица. — На пересказанной фразе.

Я оставил между нами один удар сердца.

— Умирающего, — повторил тихо. — Аркадий был жив и здоров, когда звонил сестре. Он собирался прийти сюда и требовать ответы. Откуда вы знаете, что в ту минуту он уже был умирающим?

Г