Добрые Сказки

А когда кто-то из маленьких зайчат спрашивает его:

— Дядя Зайка, а почему ты такой добрый? Где ты научился?

Он улыбается, гладит их по ушам и отвечает:

— Однажды, детки, я был самым злым и жадным зайцем в мире. Но один медвежонок с ведёрком воды научил меня, что радость умножается, когда делишься. А злость уходит, когда прощаешь себя. И знаешь, что самое главное?

— Что? — пищат зайчата.

— Что начинать никогда не поздно. Даже если ты всю жизнь был эгоистом, ты можешь измениться за один день. Достаточно просто захотеть. Достаточно сделать первый шаг. Или первый глоток воды, поданный добрым другом. А потом — второй шаг. И третий. И однажды ты заметишь, что мир вокруг стал ярче, солнце теплее, а трава зеленее. Потому что это ты изменился, и мир отражает тебя.

Зайчата слушают разинув рты, а Зайка протягивает им горсть орехов и говорит:

— Идите, играйте. И помните: делиться — это не значит терять. Это значит умножать.

И они убегают, счастливые, а Зайка смотрит им вслед и улыбается. В его норе всё ещё есть немного морковки, но теперь он знает главное сокровище, которое не лежит в земле. Оно стучит в его груди — большое, тёплое и щедрое сердце, которое научилось благодарить.

Спасибо тебе, Медвежонок. За воду. За дружбу. И за то, что ты просто есть.

Вот и вся сказка. Короткая, как глоток воды, и длинная, как благодарность, которая не умирает.

Сказка о веточке и скворце

Глава 1. Рождение гордости

В самом центре Старого Леса, там, где вековые дубы перешептывались с кедрами, а березы роняли серебряные слезы по весне, стоял Великий Клен. Он был так стар, что его корни уходили в самую глубь земли, к подземным источникам, а крона касалась облаков. На этом клене, на самом солнечном, самом южном суку, жила маленькая Веточка.

Она родилась весной, когда сок бежал по стволу с такой силой, что почки лопались от нетерпения. Веточка была не простой, а «элитной», как шептались между собой листья. Она появилась на свет из самой крупной, самой тугой почки, которую солнце целовало с утра до вечера. Мать-Клен вложил в неё всю свою силу, и она росла не по дням, а по часам, раскинув свои юные, но уже крепкие ответвления.

Веточка была красивой. Несомненно, самой красивой веточкой на всём дереве. Её кора имела не просто серый цвет, а благородный серебристо-оливковый оттенок, переливающийся на солнце. Её листья распускались раньше всех — нежные, резные, с тончайшими прожилками, которые на просвет казались золотыми нитями. Осенью они не желтели, как у других, а становились багряными, словно королевская мантия, и держались дольше всех, даже когда первые заморозки уже щипали ствол.

— Посмотрите на меня, — любила говорить Веточка соседним веткам. — Я — венец творения этого дерева. Мои листья танцуют лучше всех на ветру. Моя кора глаже, чем шёлк. Мои почки набухают первыми, и в них больше жизни, чем во всех ваших почках вместе взятых.

Другие ветки, пониже и попроще, молчали. Они были скромнее, радовались солнцу, дождю, птицам, которые садились на них отдыхать. Но Веточка была слишком занята собой, чтобы замечать кого-то, кроме своего отражения в каплях росы.

У неё была привычка каждое утро, когда роса ещё не высохла, наклонять свой кончик вниз и смотреться в большую, круглую каплю, висящую на её собственном листе. Она видела в ней свой изгиб, свой блеск, свои совершенные прожилки и вздыхала:

— Ах, какая я красивая. Как могло такое чудо вырасти на этом старом, морщинистом стволе? Мне, наверное, суждено стать чем-то великим. Может быть, меня сорвёт какой-нибудь ботаник, засушит и поместит в гербарий, где я буду вечно красоваться среди самых редких растений. Или какой-нибудь поэт увидит меня и напишет стихотворение. Или я стану самой главной веткой на этом дереве, и все остальные будут мне кланяться.

Она не замечала, как её гордость раздражает соседей. Ближайшая соседка, старая Ветка-толстушка, которая росла ниже и была вся в узловатых наростах, однажды не выдержала:

— Эй, красавица, — скрипнула она своим корявым голосом. — Ты бы поменьше любовалась собой и побольше слушала, что тебе шепчет ствол. Ты ведь всего лишь маленькая часть большого организма. Без нас, без корней, без сока, который мы качаем, ты бы засохла за один день. Гордость — она хороша, когда есть за что, но ты гордишься только тем, что тебе дали другие.

Веточка фыркнула:

— Тебе не понять, старая коряга. Ты вся в шишках и трещинах. Ты не знаешь, что такое быть совершенством. Я не нуждаюсь в твоих советах.

Она отвернулась и продолжила любоваться собой. Она не замечала, как корни дерева добывают для неё воду, как листья испаряют влагу, создавая движение сока, как кора защищает её от морозов. Она считала, что её красота — это исключительно её собственная заслуга.

Проходили дни, недели, месяцы. Веточка расцвела пышно, выпустила множество боковых побегов, каждый из которых тоже был красив. Она стала главным украшением Клена. Птицы вили гнёзда на других ветках, потому что Веточка не позволяла приближаться к себе — боялась, что перья испачкают её кору или что птенцы помнут её листья.

— Кыш, кыш! — кричала она на синиц, которые подлетали слишком близко. — Здесь не место для ваших грязных гнёзд. Ищите себе приют где-нибудь подальше, на тех уродливых сучьях.

Синицы обижались и улетали. Дятел, который стучал по стволу, иногда задевал её, и она возмущённо тряслась:

— Ты, невоспитанный птиц! Ты портишь мою кору своей долбёжкой! Разве не видишь, какой я драгоценный экземпляр?

Дятел только вздыхал и перелетал на другое дерево. Веточка оставалась в гордом одиночестве, считая, что это не одиночество, а «избранность». Ей казалось, что она не такая, как все. Она — особенная. Она — единственная и неповторимая.

Глава 2. Предчувствие беды

Но в природе нет ничего вечного, и гордыня всегда идёт перед падением — буквально или фигурально. Веточка, убаюканная своей красотой, не обращала внимания на знаки, которые подавал ей мир.

Сначала она заметила, что её листья стали тяжелее. Не потому, что налились соком, а потому, что она выпустила их слишком много. Каждый лист требовал питания, каждый новый побег тянул сок из ствола. Она росла вширь, разрасталась, но её основание — то самое место, где она крепилась к суку — оставалось тонким. Оно не укреплялось, потому что все силы уходили на показную красоту, а не на прочность.