Паром

— Не успели привыкнуть к смерти.

Он сказал это спокойно. Будто говорил о погоде. И снова занялся бумагами.

К вечеру лагерь жил своей жизнью. Костры вспыхивали один за другим. Кто-то чинил сбрую. Кто-то сушил гимнастёрку, выстиранную в речке.

Казаки негромко пели.

Совсем рядом французские офицеры оживлённо спорили, размахивая руками. Чуть дальше слышалась английская речь. На другом конце лагеря японские солдаты короткими командами строили своих людей.

Александр остановился.

Он задержался, прислушиваясь к чужой речи. Под одним небом стояли части нескольких армий, ещё недавно существовавших для него только на страницах учебников.

На следующий день выступили дальше. Железная дорога скоро закончилась. Начались обычные солдатские переходы. Пыль поднималась из-под тысяч сапог и долго висела над дорогой.

Обоз растягивался на вёрсты.

Иногда колонна останавливалась. Впереди что-нибудь ломалось, вязла повозка или пропускали встречные части. Тогда люди молча садились прямо на землю. Разговаривать почти перестали. Экономили силы.

Первую сожжённую деревню они увидели через несколько дней.

От домов остались чёрные трубы. Крыши провалились. У колодца лежало обгоревшее колесо телеги. Больше ничего.

Даже собак не было.

Солдаты шли молча. Никто не рассматривал пепелище. Каждый старался смотреть вперёд. Только молодой стрелок, шагавший рядом с Александром, негромко спросил:

— Наши?

Александр покачал головой.

— Не знаю.

К полудню впереди послышалась команда остановиться. Колонна медленно замерла.

По цепочке передавали:

— Не расходиться.

— Ждать.

Что произошло впереди, никто не знал. Минут через десять Александр получил приказ пройти к начальнику колонны.

Полковник стоял у дороги. Рядом несколько офицеров молча смотрели вниз. Александр подошёл ближе. У обочины лежали трое. По одежде — китайские крестьяне. Старик, молодая женщина, и мальчик. Лет десяти.

Никаких следов боя вокруг не было. Только перевёрнутая телега. Рассыпавшееся зерно. И старая соломенная шляпа, которую ветер медленно катил по дороге.

Полковник не отрывал взгляда от поля.

— Местные нашли утром.

Никто не ответил.

— Кто?

Он пожал плечами.

— Теперь уже всё равно.

Молчание затянулось.

Потом полковник повернулся к Александру.

— Возьмите несколько человек. Похороните.

Работа заняла меньше часа. Земля была сухая. Лопаты входили тяжело.

Все молчали. Даже обычно словоохотливый ефрейтор работал молча.

Когда всё было закончено, молодой стрелок снял фуражку. Остальные сделали то же самое. Никакой команды не было. Так получилось само собой.

Они постояли ещё несколько секунд. Потом снова надели головные уборы и пошли догонять колонну.

До вечера никто почти не разговаривал. Люди устали. Но дело было не в усталости. Каждый был занят своими мыслями.

Александр поймал себя на том, что всё время вспоминает мальчика. Не лицо, лица он почти не запомнил. Запомнились босые ноги. Совсем детские.

Он вспомнил Дементия. Того самого мальчишку, который недавно прибежал к воротам гарнизона с узелком от матери. Тоже примерно такого возраста. И впервые за всю дорогу подумал не о войне. А о том, что здесь она не спрашивает, кто перед ней.

Солдат, женщина, или ребёнок.

Вечером Иван Матвеевич обязательно сказал бы что-нибудь простое.

Наверное: «Что ж... такая служба.»

Или: «Живым помогать легче, чем мёртвых жалеть.»

Но Ивана Матвеевича рядом не было. И Александр неожиданно понял, что впервые за много лет ему не с кем разделить увиденное.

Он долго сидел у костра. Не вслушиваясь в разговоры. Глядя, как огонь медленно превращает поленья в угли.

Завтра они пойдут дальше. И настоящая война, скорее всего, ещё даже не начиналась.

Ночью прошёл дождь, совсем короткий. К утру от него остались только тяжёлые капли на высокой траве да влажная дорога, по которой колонна шла заметно легче, чем вчера. Солнце ещё не поднялось высоко. Воздух казался прозрачным.

Где-то справа куковала кукушка. Эта неожиданная мирная подробность прозвучала почти нелепо.

Солдаты переглянулись. Кто-то негромко сказал:

— Будто дома...

Никто не ответил.

Колонна продолжала идти.

Ближе к полудню навстречу попался обоз, не военный.

Несколько китайских повозок, запряжённых маленькими крепкими лошадками. На возах сидели старики, женщины, дети. Они съехали к самому краю дороги и остановились, пропуская войска.

Лица у всех были одинаково настороженные. Никто не кланялся. Никто не просил помощи. Только смотрели.

Александр поймал взгляд пожилого китайца. Тот медленно приложил ладонь к груди и так же медленно опустил руку.

Не приветствие. Скорее знак того, что он не желает зла. Александр невольно ответил лёгким кивком.

Обоз тронулся дальше. Через несколько минут дорога снова опустела.

— Интересно... — сказал шагавший рядом ефрейтор. — Они нас за своих считают или за чужих?

— Сейчас, наверное, всех за чужих, — ответил Александр.

Ефрейтор задумался.

— Пожалуй...

Больше к этому разговору не возвращались.

К вечеру показались первые укрепления союзников, насыпи, окопы. Несколько орудий, замаскированных свежесрубленными ветками.

Над лагерем висели флаги сразу нескольких государств, русский, японский, французский. Чуть в стороне — английский.

Александру раньше никогда не приходилось видеть столько разных мундиров сразу. Кто-то носил синие кителя. Кто-то — защитные.

Французы разговаривали громко, почти размахивая руками. Японцы двигались быстро и почти бесшумно. Русские, как обычно, первым делом искали, где поставить кухню.

Лагерь и вправду напоминал большую стройку: каждый был занят своим делом, а целого почти никто не видел.

Лишь иногда издалека, где-то впереди, доносился глухой раскат. Похожий на далёкий гром.

Только небо оставалось безоблачным. Один из солдат поднял голову.

— Гроза?

Старший унтер усмехнулся.

— Нет.

Теперь уже никто не спрашивал какая. Все и так поняли.

На рассвете их подняли раньше обычного. Еще было темно. По лагерю без лишнего шума передавали распоряжения. Лошади тихо фыркали у коновязей.

Где-то негромко звякнул котелок, кто-то торопливо допивал остывший чай.

Колонна выступила молча. Теперь дорога шла между невысокими сопками. Иногда открывались широкие долины с желтеющими полями. Иногда путь сужался так, что обоз едва проходил между каменистыми склонами.

С каждым часом становилось заметнее, что здесь уже давно живет война. На дороге попадались разбитые повозки, брошенные ящики, обрывки упряжи.

Иногда — погибшие лошади, которых никто не успел убрать. Люди старались не смотреть. Но взгляд все равно цеплялся.

Ближе к полудню впереди остановилась головная часть колонны.

По цепи передали:

— Не сходить с дороги.

Через несколько минут стало ясно почему. Справа начиналось большое поле гаоляна. Высокие стебли почти скрывали человека. Несколько японских солдат медленно прочесывали его цепью. Русским приказали ждать. Никто не понимал, кого ищут.

Минут через двадцать из зарослей вывели двух китайцев. Оба были совсем молодые. Одежда крестьянская. Один держался спокойно. Второй заметно дрожал.

Их подвели к офицеру-японцу.

Разговор шел быстро. Ни одного слова Александр не понял. Через несколько минут японец коротко кивнул.

Молодых людей отвели в сторону.

Что произошло дальше, колонне видно не было. Но почти сразу прозвучали два выстрела, негромких, будничных.

Японские солдаты вернулись так же спокойно, как уходили. Офицер махнул рукой. Дорога снова открылась.

Колонна тронулась. Некоторое время никто не разговаривал. Потом один из стрелков тихо спросил:

— Партизаны?

— Может быть, — ответил унтер.

— А если нет?

Унтер помолчал.

— Тогда им уже все равно.

Вечером остановились возле небольшой речки. Вода была мутной после недавнего дождя. Люди молча стирали гимнастерки, мыли лица, поили лошадей.

Обычный солдатский вечер. Только разговоров становилось все меньше.

После ужина Александр отошел немного в сторону. Сел на поваленное дерево. Солнце уже коснулось горизонта. Над водой кружились насекомые. Из камышей доносилось кваканье лягушек.

Совсем рядом продолжали убивать друг друга, а здесь квакали лягушки и люди стирали гимнастёрки.

Большую часть времени они шли, ждали, ели и спали.

Он вспомнил слова полковника в Уссурийске: «Не успели привыкнуть к смерти».

Тогда эта фраза показалась странной. Теперь — перестала.

Глава одиннадцатая

Ночью никто не спал по-настоящему.

Кто-то ворочался на шинели, кто-то вставал покурить, кто-то молча сидел у почти погасшего костра, подбрасывая в него тонкие сухие веточки. Разговоров почти не было.

Перед рассветом лагерь ожил. Без криков. Без суеты. Люди словно заранее знали, что сегодня понадобится каждая лишняя минута. Лошади уже были осёдланы. Обозные проверяли упряжь. Орудия медленно выкатывали ближе к дороге.

Кто-то торопливо допивал чай. Кто-то молча застёгивал ремень, уже в третий раз проверяя, на месте ли патронные сумки.

Александр поднялся ещё затемно.

Воздух был прохладным. За ночь туман лёг в низинах, и казалось, будто сама земля медленно курится белёсым дымом.

Он подошёл к речке. Вода текла неторопливо. Обычная небольшая китайская речка. Таких он за последние недели видел десятки. Но эта почему-то сразу показалась другой.

По противоположному берегу уже двигались люди. Русские сапёры. Они заканчивали наводить понтонную переправу.

Чуть дальше, среди деревьев, угадывались японские цепи.

Над ними лениво покачивался небольшой сигнальный флажок.

— Ваше благородие...

Александр обернулся.

Подбежал унтер.

— Приказано готовиться к переправе.

— Когда?

— Сейчас.

Унтер сказал это буднично.

Александр молча кивнул.

Через несколько минут колонна уже двигалась к берегу. Дорога постепенно заполнялась войсками. Впереди переправлялась пехота. За ней ожидала очередь артиллерии. Где-то слева нетерпеливо ржали лошади.

Понтон под ногами слегка покачивался. Вода негромко плескалась между лодками.

Солдаты шли молча. Каждый невольно смотрел не вперёд, а на противоположный берег. Словно именно там начиналась неизвестность.

Первые подразделения уже сошли на землю.

Всё было удивительно спокойно. Настолько спокойно, что Александру вдруг стало неловко за собственное напряжение. «Неужели опять всё обойдётся?..»

Он не успел закончить мысль. Где-то далеко впереди сухо хлопнул одиночный выстрел. Почти сразу второй. Потом короткая очередь.

И снова тишина.

Колонна не остановилась. Только люди как будто разом подобрались.

Через несколько секунд где-то справа над деревьями появился тонкий серый дымок.

Кто-то негромко сказал:

— Началось...

До гребня ещё ничего не было видно, только оттуда время от времени доносились выстрелы.

Колонна продолжала двигаться. Теперь уже медленнее.

Впереди дорога поднималась на невысокий гребень, за которым скрывалась долина. Именно оттуда время от времени доносились выстрелы. Они были редкими. Не похожими на тот непрерывный грохот, который Александр много раз представлял себе по рассказам ветеранов.

Один. Пауза. Потом ещё два.

Где-то слева коротко ударил пулемёт. Замолчал.

Снова наступила тишина. Она казалась страшнее самих выстрелов.

На гребне стоял русский штабс-капитан с полевым биноклем. Рядом — японский офицер. Оба молча смотрели вниз.

Когда подошёл Александр, штабс-капитан лишь коротко сказал:

— Не задерживайте людей. Вниз и вправо.

— Что там?

— Сейчас сами увидите.

...

За гребнем открылась широкая долина. Небольшая деревня. Глиняные дома. Низкие заборы. Плодовые деревья.

И почти сразу — движение. Из-за крайней фанзы выскочили несколько китайцев. Не строем. Не в мундирах. В длинных тёмных одеждах.

Кто-то с винтовкой, кто-то с копьём. Один размахивал большим мечом. Они перебегали от дома к дому, скрываясь за стенами.

Пули начали посвистывать над дорогой. Ещё не прицельно. Пока наугад. Но теперь война перестала быть далёким звуком. Она подошла совсем близко.

— В цепь!

Команда прозвучала резко. Солдаты привычно начали расходиться. Кто-то споткнулся. Кто-то торопливо передёрнул затвор. Кто-то перекрестился.

Страх никуда не исчез, но ожидание кончилось.

Теперь был приказ, и его надо было выполнять.

Он успел сделать всего несколько шагов. Совсем рядом ударила пуля. Не в человека. В сухой ком земли. Земля брызнула в лицо.

Кто-то крикнул:

— Ложись!

Он упал почти одновременно со всеми. И почти сразу услышал совсем другой звук. Не далёкий хлопок. Не раскат. А короткое, злое:

ф-фить...

Пуля прошла где-то совсем рядом с головой.

Александр прижал щёку к земле.

Он ещё не успел додумать эту мысль, когда впереди вскрикнул молодой стрелок — тот самый, который несколько дней назад спрашивал возле сожжённой деревни:

— Наши?

Парень схватился за плечо и тяжело сел на землю.

— Санитара!

Крик раздался сразу с нескольких сторон. Александр уже полз к нему. Не думая и не рассуждая.

Александр почти машинально добрался до стрелка. Парень лежал на боку, крепко прижимая ладонь к плечу. Между пальцами быстро проступала кровь. Глаза были широко раскрыты.

— Ваше благородие...

— Тихо.

Александр осторожно отвёл руку. Пуля прошла навылет. Кость, кажется, была цела. Повезло.

— Перевязочный пакет!

Солдат справа уже протягивал свёрток. Александр быстро разорвал оболочку зубами. Руки двигались сами.

Он уже почти закончил перевязку, когда рядом тяжело ударило что-то большое. Ком земли осыпал обоих. Следом донёсся густой раскат. Совсем не похожий на винтовочный выстрел. Артиллерия.

— Ложись!

Но они и так лежали. Через несколько секунд ударил второй снаряд. На этот раз дальше. Японцы уже отвечали. Теперь вся долина ожила сразу. Где-то трещали винтовки. Короткими очередями отзывались пулемёты.

Над крышами фанз поднимался дым. Кричали люди. Ржали перепуганные лошади.

Но всё это почему-то не складывалось в единый шум. Человеческое ухо выхватывало отдельные звуки.

Вот кто-то зовёт санитара.

Вот унтер кричит:

— Не кучковаться!

Вот совсем рядом тяжело дышит лежащий стрелок. Остальное будто переставало существовать.

— Сможешь идти?

Парень кивнул. Лицо его стало серым.

— Смогу...

— Не геройствуй. Ползком — вон туда.

Он показал на небольшую ложбину, где уже собирались раненые. Два санитара перебегали от человека к человеку, почти не пригибаясь. Казалось, пули их не замечают. Александр ещё секунду смотрел вслед стрелку. И только теперь вспомнил, что сам лежит почти на открытом месте.

Он осторожно поднял голову.

Деревня была уже совсем рядом. Несколько русских цепей продвигались вперёд короткими перебежками. Японцы успели зайти левее. Их почти не было видно. Только иногда среди деревьев мелькали тёмные фигуры.

Китайцы стреляли редко. Зато каждый раз — из нового места.

— Хитро... — пробормотал кто-то рядом.

Перед ним был только небольшой клочок поля, несколько фигур среди деревьев и люди, ожидавшие команды.

Его вдруг кольнула мысль:

Если сейчас убьют меня, мои люди останутся без офицера.

После этого он уже не поднимал головы без нужды.

Он глубоко вдохнул.

— Вперёд!

И первым поднялся для следующей перебежки. Александр успел сделать всего несколько шагов. Слева кто-то резко махнул рукой.

— Ложись!

Он снова рухнул на землю. Почти одновременно над самой головой прошла длинная очередь. Не одна пуля. Десятки.

Стебли гаоляна впереди словно кто-то невидимый косил огромной косой. Земля непрерывно вздрагивала от ударов.

— Пулемёт...

Голос унтера прозвучал почти буднично.

Теперь двигаться было невозможно. Любой, кто поднимался хотя бы на мгновение, сразу попадал под огонь. Люди лежали, вжимаясь в землю. Минуту. Другую. Третью. Время перестало существовать. Оно измерялось уже не минутами.

Вдруг справа загрохотало русское орудие. Потом второе.

Через несколько секунд над деревней вспухли два грязно-серых облака.

Пулемёт замолчал.

— Сейчас!

Цепь словно только этого и ждала. Люди одновременно вскочили и бросились вперёд. Пятьдесят шагов, может, меньше. Потом снова на землю.

Александр уже почти не замечал усталости. Работало только тело. Подняться. Бежать. Упасть. Осмотреться. Снова вперёд.

Неожиданно впереди показался молодой подпоручик. Совсем мальчишка. Лицо белое от пыли. Фуражки нет.

Он стоял во весь рост и отчаянно махал шашкой.

— За мной!

В этот же миг его словно кто-то толкнул в грудь. Он остановился. Удивлённо посмотрел вниз. Шашка выпала из руки. Подпоручик медленно осел на колени и повалился лицом вперёд. Всё произошло совершенно беззвучно. Никто даже не успел крикнуть.

Александр смотрел на это не больше секунды. Потом рядом тяжело выругался унтер.

— Не стоять!

И словно стряхнул с него оцепенение. Цепь уже обходила место, где лежал офицер. Никто не мог остановиться. Не потому, что не хотел. Потому что тогда рядом легли бы ещё двое или трое.

До первых домов оставалось меньше сотни шагов. Стрельба неожиданно стала слабее. Из фанз уже выбегали японские солдаты. Несколько китайцев пытались отойти через огороды. Один бросил винтовку и перепрыгнул через плетень. Другой успел скрыться за глинобитной стеной. Третий, совсем молодой, замер посреди двора, словно не понимая, куда бежать. Через мгновение его кто-то грубо потащил за руку.

И оба исчезли между строениями.

— Осторожно!

— Не заходить по одному!

— Проверять каждый двор!

Теперь бой распался на десятки маленьких столкновений. Где-то ещё стреляли. Где-то уже наступала тишина. Где-то плакал ребёнок. Из одной фанзы медленно тянулся дым.

За крайней фанзой сопротивление почти прекратилось. Лишь изредка где-то хлопал одиночный выстрел.

Русские и японцы медленно прочёсывали деревню. Теперь уже никто не бежал. Каждый шаг становился осторожным. Каждая дверь могла оказаться последней.

У одной из глинобитных стен сидел старый китаец. Он не двигался. Руки спокойно лежали на коленях. Лицо оставалось совершенно неподвижным. Мимо пробежали несколько солдат. Никто даже не взглянул на него.

Александр тоже сделал несколько шагов... И вдруг остановился.

Старик был мёртв. Пуля вошла совсем маленьким тёмным пятном возле виска. Наверное, он умер ещё до того, как в деревню вошли союзники. Казалось, он просто присел отдохнуть.

Из соседнего двора донёсся детский плач. Короткий, испуганный. Потом снова. Александр быстро вошёл за плетень. Во дворе царил беспорядок. Перевёрнутый стол. Разбитая глиняная посуда.

Возле колодца лежала женщина. Живая.

Она тяжело дышала, пытаясь приподняться. Увидев русского офицера, она инстинктивно прикрыла собой маленькую девочку лет пяти. Девочка не плакала. Она смотрела огромными глазами. Испуганно. Не понимая, кто перед ней.

Александр медленно снял фуражку. Потом так же медленно присел на корточки. Он не знал ни одного китайского слова. Она — ни одного русского. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга.

Потом Александр осторожно вынул из вещевого мешка флягу. Поставил её на землю. Не протягивая. Не подходя ближе. Женщина ещё секунду колебалась. Потом быстро подтянула флягу к себе. Девочка обеими руками вцепилась матери в рукав.

В этот момент позади окликнули:

— Ваше благородие!

Он обернулся.

Унтер показывал дальше по улице.

— Нашли ещё раненых!

Александр поднялся. Ещё раз посмотрел на женщину. Та уже поила ребёнка водой. Он молча кивнул и вышел со двора.

На улице санитарный взвод укладывал на носилки сразу троих. Русских. Один тихо стонал. Второй был без сознания. Третий лежал неподвижно.

Иван Матвеевич когда-то говорил:

— Пока человек стонет — это хороший признак. Значит, живёт.

Александр наклонился к раненому.

— Куда?

— В живот... Ваше благородие...

Он осторожно разрезал гимнастёрку. Посмотрел. Поднял глаза на санитара. И медленно покачал головой. Санитар понял без слов. Носилки понесли дальше.

Александр ещё несколько секунд смотрел им вслед. Потом впервые за весь день почувствовал не страх. Усталость. Такую, какой не бывает после долгого перехода.

Он прислонился плечом к стене и несколько секунд просто стоял.

К вечеру стрельба совсем стихла. Лишь изредка где-то далеко ухало орудие. Скорее по привычке, чем по необходимости.

Деревня постепенно наполнялась другими звуками.

Скрипели колеса санитарных повозок. Ржали лошади. Кто-то искал своего товарища. Где-то рубили доски для временного перевязочного пункта.

Возле колодца уже стояла очередь. Люди жадно пили воду, умывались, смывая с лица пыль и пороховую копоть.

Александр тоже наклонился к ведру. Вода была прохладной. Он несколько раз плеснул себе в лицо. Поднял голову. И только теперь заметил кровь на рукаве.

Не свою. Того молодого стрелка. За весь день он ни разу не подумал переодеться. Даже не заметил. Он машинально потер ладонью гимнастерку. Пятно только размазалось.

— Ваше благородие...

Он обернулся.

Подходил ефрейтор.

Тот самый, что ещё вчера рассуждал, считают ли китайцы русских своими или чужими. Теперь лицо его казалось старше. Будто за один день он постарел на несколько лет.

— Нашёлся ваш стрелок.

— Жив?

— Жив. Плечо навылет. Доктор говорит — повезло.

Александр неожиданно почувствовал облегчение. Совсем небольшое. Но настоящее. За сегодняшний день это была первая добрая новость.

Ефрейтор помолчал. Потом спросил:

— А того офицера...

Он не договорил. Оба понимали, о ком речь.

— Похоронили?

— Пока нет. Завтра.

Они снова замолчали. Наконец ефрейтор негромко сказал:

— Странно всё это...

— Что именно?

— Дома думал: бой — это когда все бегут, кричат... А сегодня...

Он поискал слова.

— Сегодня будто каждый был один.

Александр долго не отвечал. Потом медленно произнес:

— Похоже.

Они сидели молча. Солнце уже почти скрылось. По деревне начинали разводить костры. Кто-то принёс котёл с кашей. Люди ели жадно.

И Александр вдруг поймал себя на мысли, которая показалась почти кощунственной. После всего увиденного ему тоже хотелось есть. Очень. Он опустил глаза.

Рядом разливали кашу. Кто-то перевязывал раненого, кто-то чинил сбрую, кто-то уже спал у костра.

* * *

Встреча с капитаном Громовым оставила неизгладимое впечатление!

Мало того, что он рассказал очень много об Александре Шмидте, о его учебе в кадетском училище. Самое потрясающее было то, капитан Громов... погиб в Первую мировую или как раньше говорили в Империалистическую!

Поскольку слушал я его раскрыв рот, дополнительных вопросов не задавал. Но после того как и он растворился в тумане, не желающем исчезать, кое-какие мысли стали меня посещать. Например, о том, что люди, попадающиеся мне, а некоторые и желающие со мной побеседовать, были не люди в привычном смысле этого слова. Умершие люди жили в этом городе!

Сначала эта открывшаяся мне истина меня поразила, но больше меня поразило словосочетание "Умершие люди живут"! Представить, что вся умершая часть человечества обитает в одном, не маленьком, но все-таки ограниченном городе я не мог. Поэтому появилась версия, что люди, с которыми я здесь встречаюсь, почему-то имеют отношение к одной и той же истории. Потому как с чего бы один за другим со мной пытались, и успешно, поболтать люди, знавшие друг друга или знавшие тех, о ком они мне рассказывают?

То есть получалось, что останови я любого на улице и начни расспрашивать, выяснилось бы, что с этим человеком я каким-то образом связан!

Я тут же решил проверить эту гипотезу экспериментально. Оглядевшись, наметил жертву - среднего возраста мужчина, одетый явно из начала 20-го века, сидел за столиком в кафе. Перед ним стояла кружка с пивом.

Подойдя к его столику, я не нашел ничего умнее как произнести:

- Хорошая погода сегодня, неправда ли?

Он посмотрел на меня без удивления. Из чего я понял, что здесь такие чудаки - не редкость.

-Действительно погода замечательная, туман все портит. Видимо опять кого-то из любопытствующих в город занесло.

Признаться такой ответ меня опять сбил с толку - я на такое не рассчитывал. Но раз уж взялся, надо было продолжать.