Паром

— Сначала напейся. Потом говори.

За ужином в доме было душно. Окно раскрыли настежь, но воздух почти не двигался. Муха билась о стекло в верхней раме. Вильгельм дважды вставал, чтобы выгнать её полотенцем, и оба раза только заставлял остальных пригибать головы.

— Оставь, — сказала Анна. — Сядь и ешь.

Карл ел быстро и сердито. Фридрих положил рядом с миской обломок карандаша и на обороте старой ведомости записывал услышанные формулировки, пока помнил.

— «Общие государственные повинности», — повторил он. — Так?

— Так, — сказал Иоганн.

— И «прежние особые правила прекращают действие»?

— Почти так.

— Не почти. В прошении каждое слово важно.

Карл отложил ложку.

— В прошении важно одно: нам обещали.

— Это ты и без бумаги можешь написать.

— Напишу.

— Кто прочитает?

— Тот, кому положено.

— А тот, кому положено, спросит, где обещание записано.

— Хватит, — сказал Иоганн.

Оба замолчали. Адольф сидел у края стола и медленно крошил хлеб в молоко. Анна заметила, что он почти не ел.

— Ты что скажешь?

Адольф поднял глаза.

— А что меняет то, что я скажу?

— За столом пока можно говорить без разрешения из уезда.

Карл усмехнулся. Адольф тоже улыбнулся, но сразу посерьёзнел.

— Надо найти отцовские бумаги.

Иоганн посмотрел на него.

— Найдём.

— Там свидетельство о приписке было. С печатью.

— Есть оно.

— И письмо Мюллера, — напомнил Фридрих.

Карл фыркнул.

— Письмо Мюллера губернатору покажем? Он расчувствуется.

— Письмо оставим дома, — сказала Анна. — Оно к губернатору не просилось.

Фридрих зачеркнул строку на ведомости и написал её заново. Вильгельм наконец поймал муху полотенцем, распахнул дверь и торжественно вытряхнул на улицу. Вместе с мухой с полотенца слетели хлебные крошки.

Анна посмотрела на пол.

— Теперь подметёшь.

— Я же её выгнал.

— Вот и крошки выгони.

Вильгельм ушёл за веником. Несколько мгновений все следили за ним, и напряжение за столом ослабло.

Иоганн допил молоко.

— В воскресенье будет собрание. Староста просил принести бумаги. До тех пор спорить не о чем.

— А после будет? — спросил Карл.

— После будет о чём.

Анна собрала миски. Одну подала Адольфу, хотя его молоко осталось почти нетронутым.

— Отнеси.

Он встал, взял посуду и понёс к печи. Проходя за спиной отца, едва заметно коснулся ладонью его плеча — то ли попросил пропустить, то ли просто не рассчитал расстояния. Иоганн обернулся, но сын уже ставил миску в таз.

В следующие дни деревня жила сразу двумя делами. В поле убирали хлеб, а по вечерам в каждом дворе искали старые бумаги. К старосте несли пожелтевшие свидетельства, выписки из церковных книг, письма, копии договоров. Одни документы хранились завёрнутыми в полотно, другие находили под мешками с шерстью или за иконой. У Крюгера мыши сгрызли половину листа, и он уверял, что как раз ту, где были записаны самые важные слова.

— Мыши всегда знают, что выбирать, — сказал Леман.

Крюгер обиделся и до вечера с ним не разговаривал.

В воскресенье хозяева собрались в школьной комнате. Скамьи были рассчитаны на детей, и взрослые сидели боком, вытянув ноги в проход. Пахло мелом, горячими сапогами и табаком, хотя староста ещё у двери запретил курить.

На учительском столе лежал черновик прошения. Фридрих читал его вслух, а собравшиеся перебивали почти после каждой строки.

— «Верноподданнейше просим...» Это оставить.

— А куда мы денемся? Конечно оставить.

— Дальше слушайте.

Крюгер требовал вписать, сколько десятин они подняли из целины. Леман спрашивал, при чём здесь десятины. Вагнер сказал, что речь не только о службе, и постучал палкой по полу. Учитель вышел из-за стола, забрал у него палку и поставил у стены.

— Верну после собрания. Доски казённые.

— А палка моя.

— Поэтому её и берегу.

Старик проворчал что-то по-немецки, но спорить дальше не стал.

Иоганн сидел у окна. Рядом Адольф держал принесённую папку на коленях. До конца первой страницы добрались не скоро. Когда снова заспорили, на какие старые права ссылаться, Адольф наклонился к отцу.

— Так до ночи просидим.

— В поле жарче.

— Зато там каждый знает, что делать.

Иоганн бросил на него короткий взгляд, потом поднялся и положил папку на стол.

— У нас есть свидетельство о приписке. И выписка, которую выдали после приезда.

Адольф развязал тесёмку. Староста поднёс первый лист к окну, учитель прочёл его вслух. В документе перечислялись члены семьи, место прежнего жительства, дата приписки к колонии и права, которыми Шмидты пользовались наравне с остальными поселянами.

— Вот, — сказал Крюгер. — «Наравне с остальными». Этого довольно.

Староста положил лист на стол.

— Для прошения — довольно. А там увидим.

Он попросил оставить оба документа до завтра, чтобы снять списки.

Анна ждала именно этого.

Когда Иоганн вернулся домой и сказал, что бумаги остались у старосты, она перестала резать капусту.

— Обе?

— Обе.

— Ты отдал оригиналы?

— До завтра.

Анна положила нож.

— А если дети в школе чернила прольют? Или крыша у него ночью потечёт?

— Сухо. Не потечёт.

— Значит, загорится.

Иоганн посмотрел на сыновей. Карл отвёл глаза. Фридрих принялся рассматривать ногти. Адольф встал.

— Я схожу. Помогу учителю переписать и принесу бумаги.

Анна снова взяла нож.

— И платок возьми. Завернёшь.

— Там папка.

— Папка старостина. Платок наш.

Адольф вернулся через два часа, когда в доме уже зажгли лампу. Под мышкой он держал свёрток в синем клетчатом платке. Анна развернула его прямо на столе, проверила оба листа, провела пальцем по старой печати и только тогда снова завернула.

— Теперь можно ужинать.

— А без них нельзя было? — спросил Карл.

— Тебе можно. Ты и без головы иногда ешь.

Карл засмеялся первым. Даже Иоганн улыбнулся.

На среднем пальце Адольфа темнело чернильное пятно.

— Списки готовы? — спросил отец.

— Готовы. Один останется при прошении. Второй староста возьмёт в уезд.

— Сам поедет?

Адольф потёр палец.

— Нет. Просит меня.

Карл перестал улыбаться.

— Почему тебя?

— Я по-русски пишу без ошибок. И прослежу, чтобы бумаги приняли.

Иоганн помолчал.

— Когда?

— Послезавтра утром.

Анна поставила перед ним миску.

— На сколько дней?

— На два. Может, на три.

— Рубаху возьмёшь запасную. И сапоги другие. Эти по шву расходятся.

— Не расходятся.

Анна посмотрела вниз. Адольф поджал ногу под лавку.

— Другие.

На следующий день прошение подписывали у старосты. Кто умел, выводил имя сам, остальные ставили крест. Вагнер долго пытался удержать перо. Пальцы у него дрожали; с пера сорвалась капля и расплылась у края листа.

— Дай крест поставлю, — сказал внук.

Старик оттолкнул его руку.

— Я всю жизнь имя писал.

Учитель подложил под его запястье сложенный лист. Вагнер вывел первую букву, перевёл дыхание и продолжил. Имя получилось крупным и неровным, почти на всю строку.

— Теперь хоть видно, что сам подписал.

Никто не засмеялся.

Адольф стоял у края стола и сверял бумаги. Крюгер ещё раз спросил, положили ли его изгрызенное свидетельство.

— Положили, — ответил Леман. — Не съели остальное.

Староста перевязал папку тесёмкой, завернул в промасленное полотно и передал Адольфу.

— В канцелярии отдай писарю лично. Пусть запишет прошение в книгу и даст расписку.

— Хорошо.

— Если велят прийти потом — дождись. И не спорь.

Крюгер тут же спросил:

— А если не примут?

Староста посмотрел на него.

— Потому Адольф и едет, а не ты.

Утром Анна поднялась раньше обычного. Пока Адольф запрягал лошадь, она уложила в сумку хлеб, сыр, две луковицы и запасную рубаху. Сапоги он всё-таки надел другие.

Иоганн вышел из сарая с мотком верёвки.

— Правую постромку после первой остановки проверь. Вчера сухо скрипела.

— Проверю.

— На мельничном мосту держись левее. Там доску у края подняло.

— Знаю.

Иоганн обошёл телегу, дёрнул задний борт, потрогал ступицу. Всё было исправно. Промасленный свёрток лежал под сиденьем, прикрытый старым кафтаном.

Анна подала сыну сумку.

— Не клади рядом с бумагами. Лук пахнет.

— Бумаги в полотне.

— Лук этого не знает.

Адольф привязал сумку к борту. Карл, пришедший проводить брата, хотел что-то сказать о канцелярских людях, но Иоганн опередил его:

— Поезжай.

Адольф взял вожжи. Лошадь тронулась не сразу, сперва потянулась к траве у изгороди. Он коротко цокнул языком, и телега выехала за ворота.

Анна постояла на дороге, пока сын не миновал соседний двор. Потом вернулась в дом: тесто уже подходило и могло выйти из квашни.

Карл отправился за серпами. Фридрих понёс в поле воду. Иоганн задержался у калитки.

На дальнем повороте Адольф оглянулся. Отец всё ещё стоял возле ворот. Они подняли руки почти одновременно. Затем телега скрылась за пыльными кустами.

Иоганн закрыл калитку и пошёл следом за сыновьями в поле.

* * *

После исчезновения Иоганна я ещё некоторое время стоял у изгороди. Наверное, ждал, что он вернётся: забыл что-нибудь сказать, передумал уходить или хотя бы покажется в конце улицы. Но улица была пуста, калитка закрыта, и только на верхней жерди сидел воробей, совершенно равнодушный к тому, что человек только что взял и исчез у него на глазах.

Воробья подобные вещи, видимо, давно не удивляли. Мне ещё предстояло привыкнуть.

Пока рядом был Иоганн, я хотя бы знал, чем занят. Теперь выяснилось, что я один посреди незнакомого Города, машина осталась неизвестно где, паром ушёл, а телефон, на который в обычной жизни возложены обязанности памяти, карты и значительной части головного мозга, лежит в кармане бесполезным куском пластмассы.

Я достал его ещё раз. Связи не было. Время он показывал исправно, хотя здесь это мало что объясняло.

Можно было пойти обратно к реке. Оставалось понять, где она находится.

Я выбрал улицу пошире и через несколько минут оказался на небольшом рынке. Там торговали хлебом, овощами, глиняной посудой, старыми книгами и ещё множеством вещей. Люди опять были одеты каждый по-своему, словно пришли сюда из разных времён, но никто не обращал на это внимания.

Я уже собирался спросить дорогу у торговки зеленью, когда возле крайнего прилавка раздался треск. Мужчина, толкавший небольшую тележку с двумя мешками и деревянным ящиком, угодил колесом в щель между камнями. Тележка накренилась, верхний мешок пополз вбок. Мужчина успел подхватить его плечом.

— Подержать?

— Будьте добры. Мешок соскользнёт.

Я ухватился за край тележки. Мужчина поправил мешок, потом взялся за колесо, но оно застряло прочно. Вдвоём мы приподняли тележку и сдвинули её в сторону.

— Благодарю вас, — сказал мужчина. — Один бы я долго возился.

Лет ему было около сорока или немного больше. Тёмные волосы уже тронула седина, борода была коротко подстрижена. Одет он был просто: сапоги, брюки, жилет поверх светлой рубахи и плотный полотняный фартук.

— Вы кого-нибудь ищете? — спросил он.

— Пока дорогу. Кого буду искать потом, ещё не решил.

Он посмотрел на меня внимательнее, но уточнять не стал.

— Мне нужно отвезти это в пекарню. Оттуда виден спуск к реке. Если вам туда, идите со мной.

Я согласился. Человек с нагруженной тележкой двигался небыстро, зато явно знал, куда идёт.

Мы выбрались из рыночной толпы и пошли по улице, вымощенной неровным камнем. Тележка грохотала, на выбоинах я помогал удерживать её за борт. Мужчина сперва возражал, потом позволил.

— Вы недавно приехали? — спросил он, когда мостовая стала ровнее.

— Сегодня утром. Если здесь всё ещё тот же день.

Он взглянул на небо.

— Тот же.

Больше он ни о чём не спрашивал. Мне это понравилось. После нескольких сегодняшних встреч я начал опасаться людей, заранее знающих обо мне больше, чем знаю я сам. Этот ничего не знал и не делал вид, что знает.

Улица пошла под уклон. Между домами мелькнула вода, но почти сразу скрылась за крышами.

— Река там?

— Там. За пекарней свернёте вдоль каменной ограды, потом увидите лестницу.

Я постарался запомнить.

Пекарня находилась в полуподвальном этаже углового дома. Ещё не дойдя до двери, я почувствовал запах горячего хлеба.

Навстречу вышел молодой человек с закатанными рукавами.

— Наконец-то. Я уж думал, мельник опять задержал.

— Мельник отдал вовремя. Колесо застряло на рынке.

Они вдвоём сняли мешки и унесли внутрь. Я остался возле тележки с деревянным ящиком, из которого доносился негромкий звон. Через минуту мой спутник вернулся и предложил помочь отнести ящик.

В пекарне было жарко. На длинном столе лежали округлые буханки, возле печи работала женщина с красным от жара лицом. Она кивнула моему спутнику, на меня посмотрела с обычным любопытством и снова занялась хлебом.

Мы поставили ящик у стены и вышли на улицу.

Мужчина развязал фартук, свернул его и положил в тележку.

— Отсюда идите вдоль ограды. За садом будет лестница, а с площади увидите реку.

— Благодарю. И за дорогу, и за компанию.

Он взялся за ручки тележки, собираясь уходить. Только тут я понял, что мы так и не познакомились.

— Простите, как вас зовут?

Мужчина поставил тележку, снял картуз и назвался:

— Адольф Иоганнович Шмидт.

Глава четвёртая

Сибирь. Лето 1882 года.

Сибирское лето начиналось рано. Солнце только поднялось над лесом, а во дворе Адольфа Шмидта уже скрипели по сухой земле лавки, звякала посуда и раздували огонь под большим чугунком. От горячих щепок тянуло дымком. Над рекой ещё держался лёгкий туман. Из-за соседнего забора доносились стук ножа по доске и женские голоса.

Новоселье собирались устроить прошлой осенью, сразу после того, как закончили дом. Потом Адольфа задержали дела на заводе, ударили морозы, весной стало не до гостей. Дом успел обжиться: половицы потемнели у порога, на стене возле печи осталось пятно от копоти, а две берёзки у ворот дали первую настоящую тень.

Мария решила, что дальше откладывать нельзя.

— Лавку к сараю поставьте, там после полудня прохладнее будет, — говорила она. — А котёл не трогайте, я сама посмотрю.

Мужчины переносили стол под навес. Женщины раскладывали хлеб, резали пахнущие свежестью огурцы, ставили на доски крынки. Дерево под ладонями уже нагрелось от солнца. Дети появлялись именно там, где взрослым требовалось пройти с чем-нибудь горячим или тяжёлым.

— Возле огня не бегать! — крикнула Мария.

Через минуту мимо чугунка промчались трое мальчишек. Последним бежал Александр. У бочки он задел пустое ведро, оно покатилось по двору и остановилось у ног Адольфа.

— Это не я, — выпалил Александр, ещё не успев перевести дух.

— А кто?

Мальчик оглянулся на уже исчезнувших приятелей.

— Мы все задели.

Адольф указал на ведро. Александр поднял его, отнёс к бочке и поставил на прежнее место.

— Теперь можно идти?

— Сначала помоги матери.

Александр сразу посерьёзнел. Помощь матери чаще всего означала миски, дрова или воду — всё то, что сейчас меньше всего его занимало.

Мария вынесла из дома плетёную корзину, накрытую чистым полотенцем.

— Отнесёшь учителю. Скажешь, что стол уже накрывают и мы его ждём. Корзину не наклоняй: там пироги.

Александр взял корзину обеими руками. Она оказалась тяжелее, чем он ожидал.

— Я и один донесу.

— Для того и даю.

Он пошёл к калитке медленно, с непривычной для него осторожностью. Возле ворот остановился, перехватил ручку и только потом вышел на улицу.

Адольф проводил сына взглядом.

— Дойдёт, — сказала Мария.

— Я ничего не сказал.

— Ты посмотрел.

К возвращению Александра во дворе уже собирались гости. Приносили хлеб, молоко, связки сушёной рыбы, бутылки, завёрнутые в полотенца. От раскрытых корзин пахло тестом и печёным луком. Каждый оглядывал дом, хвалил крепкое крыльцо или широкие окна, хотя все давно успели здесь побывать.

Леман пришёл с двумя сыновьями и сразу обнаружил, что одна из длинных лавок качается. Адольф принёс нож и несколько щепок. Пока он подрезал одну из них, младший Леман держал лавку за край, изо всех сил стараясь не мешать.

— Теперь садись, — сказал Адольф.

Мальчик осторожно опустился на самый конец. Лавка устояла. Тут же рядом уселись ещё трое, проверяя её уже без всякой осторожности.

Александр поставил корзину на стол и подбежал посмотреть. Он присел возле ножки, потрогал выступавшую щепку и спросил, почему нельзя было просто укоротить остальные три.

— Потому что тогда пришлось бы подрезать всю лавку, — ответил отец. — А после неё и стол.

Александр оглядел стол, потом снова щепку, будто всё ещё примерял отцовский ответ к увиденному, но Мария уже позвала его разносить кружки.

Старый учитель пришёл, опираясь на палку. Корзину нёс Александр. На полотенце проступило маленькое жирное пятно, но пироги остались целы.

— Я хотел сам донести, — объяснил мальчик матери, — а у него нога разболелась.

Учитель снял шляпу.

— Нога у меня болит давно. Просто он решил, что пирогам надёжнее идти со мной.

Александр покраснел и унёс корзину к столу.

К полудню под навесом стало тесно. Кто не поместился за столом, устраивался на ступенях, на брёвнах у сарая, на перевёрнутых ящиках. От чугунка, горячего хлеба и нагретых досок шёл густой летний запах. Дети ели стоя и исчезали, едва успев проглотить последний кусок.

Кружки Александр нёс по две, прижимая ручки большими пальцами. Первую пару поставил перед соседями, вторую отнёс женщинам у печи. На третьем пути его окликнули сразу с двух сторон. Он повернул голову, задел локтем столб навеса и расплескал квас себе на рукав.

Мария молча протянула ему тряпку. Александр вытер кружки, липкий рукав и тёмное пятно на досках, снова наполнил одну кружку и отнёс тому, кому не хватило. После этого стал обходить стол снаружи, где никто не толкался.

Адольф ходил вдоль стола, подливал квас, приносил хлеб, пока Мария не поймала его за рукав.

— Сядь уже. Люди и без тебя миску с ложкой найдут.

— Я только хлеб принесу.

— Уже принёс.

Она усадила его рядом с собой и поставила перед ним тарелку. Адольф оглядел стол, убедился, что всем хватило, и наконец взял ложку.

Разговоры шли сразу в нескольких местах, перебивая друг друга вместе со звоном ложек и кружек. Обсуждали воду в реке, цену муки, новую крышу на школьном доме. Леман жаловался на кобылу, которая научилась открывать загон мордой. Старый Вагнер доказывал, что лошадь не может быть умнее хозяина, но никто его не поддержал.

Александр сначала сидел вместе с детьми. Потом перебрался ближе к мужчинам, говорившим о заводской водяной машине. Один из них чертил пальцем по столу: колесо, вал, длинную тягу. Мальчик привстал, чтобы лучше видеть, и нечаянно толкнул кружку. Адольф успел подхватить её у края.

— Сядь нормально.

— Я не вижу.

— Тогда спроси, можно ли подойти.

Александр посмотрел на рассказчика.

— Можно?

— Иди сюда. Только стол больше не двигай.

Мужчина освободил место и начертил схему заново уже на куске бересты. Александр следил за его пальцем, потом попросил уголь и повторил рисунок рядом. Колесо получилось кривым, зато тягу он провёл именно туда, куда нужно.

— А зимой, когда вода встанет? — спросил он.

Мужчина объяснил, что канал перед морозами очищают, а возле колеса колют лёд. Александр хотел узнать, кто приходит первым утром и сколько времени нужно, чтобы пустить машину. В разговор вмешался кочегар, потом Леман, и вскоре все трое уже спорили, что остановит завод быстрее — лёд, плохой уголь или человек, который вовремя не смазал подшипник.

Александр слушал, забыв про еду. Мария придвинула к нему тарелку и постучала пальцем по краю. Он начал есть, не сводя глаз с бересты.

Учитель с другого конца стола несколько раз поглядывал на него, ничего не говоря.

После еды мужчины перешли в тень у сарая. Женщины убирали посуду и перемывали миски у колодца; вода плескалась в тазах, мокрые миски коротко звякали одна о другую. Жара стала густой; над столом вертелись мухи, листья на берёзах почти не двигались.

Александр подкрался к отцу.

— Можно к реке? Пётр пойдёт.

— А Пётр об этом знает?

— Сейчас скажу.

— Сначала скажи ему. А к реке сегодня нельзя.

— Тогда на завод.

Леман, лежавший в траве, приоткрыл один глаз.

— Смотри-ка, другое место нашёл. Ещё лучше.

— На завод тоже нельзя, — сказал Адольф. — Возьми у матери кувшин, отнеси старикам под берёзы. Потом играй во дворе.

На этот раз Александр спорить не стал. Он принёс кувшин, налил квас Вагнеру и учителю, выслушал две разные просьбы передать одно и то же блюдо и вернулся к мальчишкам.

Через несколько минут во дворе уже строили крепость из оставшихся досок. Александр распоряжался, куда положить длинную жердь, но сам взялся за самый тяжёлый конец. Когда жердь съехала, он отпрыгнул и рассмеялся вместе со всеми.

Строительство закончилось, когда один из малышей забрался внутрь и отказался выходить. Его уговаривали, обещали назначить главным, потом начали разбирать стену. Малыш вышел сам, обиженный тем, что крепость ломают без его разрешения. Александр вернул две доски к сараю, остальные велел сложить у забора и только после этого заметил учителя.

Учитель проводил его взглядом.

— Осенью приводите ко мне.

Адольф, сидевший рядом, повернул голову.

— Ему девять.

— Помню. Пусть приходит два раза в неделю. Сначала посмотрю, что знает.

— Он ведь на месте долго не сидит.

— За столом я видел. Когда ему интересно — сидит. И слушает внимательно.

Адольф посмотрел на сына. Александр снова выводил что-то углём на доске, не замечая, как двое мальчишек спорят у него за спиной.

— С Марией поговорю.

Учитель кивнул и больше к этому не возвращался.

К вечеру жара спала. Тени от берёз легли поперёк двора. Дети притихли, взрослые заговорили медленнее. Леман вспоминал первую зиму после приезда, когда сырые дрова дымили сильнее, чем горели. Учитель рассказал, как в школе вместо парт стояли доски на козлах, а чернила разводили из сажи.

Старый Вагнер вспомнил, как однажды в мороз примерзла к колодезному вороту цепь и воду носили от реки. Его поправили сразу трое: не цепь примерзла, а ведро, и случилось это весной, когда река уже вскрылась. Вагнер сердился, но рассказ продолжал, понемногу соглашаясь с каждой поправкой.

Никто не называл те годы хорошими. Просто теперь можно было сидеть в просторном дворе, пить чай и смеяться над тем, что когда-то было вовсе не смешно.

Александр пристроился возле отца. Он уже клевал носом, но уходить в дом отказывался.

— Правда, что раньше здесь волки ходили? — спросил он.

— В лесу ходили. И сейчас ходят.

— А на улице?

— И там бывают, наверное.

Мальчик посмотрел за ворота, будто ожидал увидеть волка между домами. Мария поставила перед ним кружку молока.

— Допивай и пойдёшь спать.

— Я ещё не хочу спать.

Он выпил половину, поставил кружку и через несколько минут заснул, привалившись к плечу отца.

Гости начали расходиться. Адольф проводил учителя до калитки. Старик опёрся на его руку и, уже выходя, напомнил:

— Про Александра не забудьте.

— Поговорим.

— И до осени ждать нечего. Пусть на будущей неделе придёт.

Адольф обещал.

Во дворе Мария снимала со стола скатерть. Адольф отнёс спящего сына в дом, вернулся и взялся за другой край. Они вытряхнули крошки и начали складывать ткань. С первого раза углы опять не сошлись.

— Учитель зовёт Александра, — сказал Адольф.

Мария поправила свой край.

— Когда?

— На будущей неделе. Сначала два раза сходит, там учитель посмотрит.

— Рубаха у него есть. Нужны грифель и тетрадь.

— Значит, пойдёт к нему?

Она удивлённо взглянула на мужа.

— А зачем же ты тогда меня спрашиваешь?

Они сложили скатерть и убрали со двора последние кружки. В доме Александр спал поперёк кровати, так и не высвободив ногу из одной штанины. Мария раздела его, укрыла и положила на сундук чистую рубаху — чтобы утром не забыть проверить рукава.