Я тебя (не) люблю, заносчивый Ректор!

Путь занял не больше часа. Когда деревья расступились, открывая вымощенную камнем дорогу — настоящий столичный тракт, — я застыла как вкопанная.

На обочине стоял экипаж. Для нас, видевших только грубые крестьянские телеги, он казался ожившим чудом из сказок, которые мама рассказывала нам в детстве. Корпус из темного, отполированного до блеска дерева был украшен тонкой серебряной вязью, складывающейся в незнакомый герб. Большие колеса со стальными спицами, в упряжи — четверка вороных коней: мощных, статных, с лоснящейся шерстью. На козлах неподвижно сидел кучер, закутанный в плотный серый плащ, скрывающий лицо под глубоким капюшоном.

Сестра приоткрыла рот, не в силах скрыть изумления. Я же почувствовала себя еще более жалкой в своем старом, залатанном платье на фоне этой роскоши.

Эриан подошел к экипажу, открыл дверцу и обернулся к нам. Внутри салон был обит мягким бархатом цвета ночного неба. Я заметила сложенные шерстяные пледы и аккуратные корзины.

— Дорога в столицу займет три дня, — произнес маг, и теперь в его голосе зазвучали новые, строгие нотки. — Кучер неразговорчив, но знает свое дело. Он не остановится в сомнительных местах, так что вы будете в полной безопасности. Внутри есть еда, вода и теплые вещи.

Он достал из внутреннего кармана плаща плотный конверт, запечатанный тяжелым воском с оттиском того же герба, что красовался на дверце экипажа, и протянул его мне.

— Слушайте меня внимательно, девочки. Вы едете в Академию. Это не просто школа, это целый мир. И он живет по своим законам. По прибытии кучер довезет вас до главных ворот. Отдайте это письмо дежурному мастеру, и вас проводят, куда следует.

Я осторожно взяла конверт. Он оказался теплым на ощупь, будто внутри пульсировала крошечная искра.

— Столица встретит вас шумом и светом, — Эриан посмотрел мне прямо в глаза, и на секунду мне показалось, что он видит все мои страхи насквозь. — Но помните: не всё то, что светится, несет тепло. В Академии вам придется быть сильными. Не доверяйте красивым словам и ничего не берите просто так. Защищайте друг друга.

— Вы... вы будете там? — робко спросила сестра, прижимая к груди свой тощий узелок. Ей явно не хотелось расставаться с единственным человеком, который проявил к нам доброту.

— Мы встретимся, — Эриан слегка склонил голову, и его лицо вновь смягчилось той самой теплой, успокаивающей улыбкой. — Обязательно. А теперь ступайте. Время не ждет.

Я первая шагнула к подножке и забралась в экипаж. Внутри пахло сухой лавандой и дорогой кожей. Сестра юркнула следом, тут же проведя дрожащими пальцами по бархатному сиденью.

Дверца захлопнулась, отрезая нас от холода улицы. Я прильнула к стеклу. Эриан стоял на обочине, глядя на нас. Кучер коротко свистнул, экипаж плавно, без единого скрипа, тронулся с места.

Я смотрела в окно до тех пор, пока высокая фигура мага в потемневшем плаще не скрылась за поворотом дороги. Только тогда я позволила себе откинуться на мягкие подушки и закрыть глаза. Нас ждала столица. Нас ждала Академия. И, как предупреждал Эриан, нас ждал совершенно другой мир, к которому мы были абсолютно не готовы.

Экипаж катился по тракту на удивление плавно, словно плыл по воздуху. Колеса не стучали на колдобинах, рессоры не скрипели, и от этого неестественного, мягкого скольжения мне становилось еще более не по себе. Казалось, мы оторвались от земли и теперь несемся в пустоту.

За окном мелькали незнакомые пейзажи: густые перелески сменялись широкими полями, серыми и стылыми в преддверии надвигающихся холодов. Внутри кабины было тепло, пахло сухими травами и уютом, но сестру била крупная дрожь.

Она забилась в самый угол бархатного сиденья, подтянув колени к груди и плотно укутавшись в предложенный шерстяной плед. Вся её напускная колючесть, вся та отчаянная, злая смелость, с которой она собиралась продать свою молодость племяннику старосты, осыпалась, как сухая штукатурка. Защитная броня треснула. Сейчас передо мной сидел напуганный, растерянный ребёнок, которого вырвали с корнем из родной земли.

Сестра нервно теребила бахрому пледа, сжимая ткань до побеления костяшек. Её глаза — большие, блестящие от невыплаканных слёз — затравленно бегали по роскошному салону, словно она ждала, что в любой момент карета превратится в тыкву, а бархат — в привычную гнилую солому. Она дышала часто и прерывисто, как пойманная в силки птица.

— Иля, — тихо позвала я, впервые за долгое время назвав её домашним именем, и потянулась к ней, накрыв её ледяные пальцы своей ладонью. — Мы вместе. Слышишь? Мы справимся.

Она судорожно всхлипнула и подняла на меня глаза.

Боги, как же она в этот момент была похожа на отца. Смотреть на неё было всё равно что бередить свежую рану. Сестра унаследовала от него всё самое светлое, что было в нашей семье. Те же непослушные, вечно выбивающиеся из тугой косы пряди цвета спелой пшеницы, которые так забавно вились от влажности. Та же озорная россыпь золотистых веснушек на переносице — отец всегда со смехом называл их «поцелуями солнца». И даже сейчас, когда она нервно кусала побледневшие губы, на её правой щеке проступала та самая, глубокая отцовская ямочка.

При виде этой ямочки у меня болезненно защемило сердце. Память безжалостно, ярко подкинула образ отца.

Высокий, широкоплечий, с руками, огрубевшими от топора и лука, но такими теплыми и бережными. Я вспомнила его светлые, всегда смеющиеся глаза, вокруг которых собирались добрые лучики морщинок. Вспомнила, как он возвращался с удачной охоты — пахнущий хвоей, дымом костра и морозным ветром. Как он, переступая порог, громко, раскатисто смеялся, подхватывал сестру на руки и кружил по тесной горенке, пока она не начинала заливисто хохотать, обнажая ту самую ямочку на щеке, а его пшеничные волосы трепал сквозняк. Он был человеком, который умел согревать одним своим присутствием. И сестра была его живым отражением.

А я… Я отвернулась и поймала свой взгляд в темном стекле дверцы экипажа.

На фоне роскошной отделки моё лицо казалось ещё более бледным и строгим. От отца мне достался разве что упрямый характер, заставляющий не опускать руки, когда всё рушится. Внешне же я была маминой тенью. На меня из отражения смотрели её глаза — тёмные, глубокие, как лесные омуты в безлунную ночь. Те же мягко очерченные губы, которые я в последнее время всё чаще плотно сжимала в тонкую линию, пряча за ней усталость. И тяжёлые, гладкие каштановые волосы, падающие на плечи ровным полотном. Я переняла мамину тишину, её замкнутость и её цвета.

Мы были словно день и ночь, свет и тень. Но теперь мы остались вдвоем в этом стремительно несущемся вперед экипаже.

Я крепче сжала подрагивающую руку сестры. Эриан сказал, что нам придётся быть сильными. И я поклялась себе, глядя на её бледное, веснушчатое лицо, что сделаю всё, чтобы никто в этой чужой, сверкающей столице не посмел стереть ту отцовскую улыбку, которая пока спала в ней, придавленная страхом.

К сумеркам первого дня экипаж съехал с тракта и остановился у двухэтажного постоялого двора, от которого веяло жареным мясом, дешевым элем и шумом чужих голосов. Кучер молча опустил подножку, приглашая нас выйти.

Едва мы переступили порог трактира, как шум в обеденном зале на мгновение затих. Мы с Илей замерли, обжигая ноги непривычным теплом огромного камина, и тут же почувствовали, как на нас устремились десятки глаз. Это был наш первый шаг в большой мир, и он оказался болезненным. Торговцы в добротных суконных кафтанах, заезжие чиновники и сытые наемники с удивлением и откровенным презрением разглядывали нас. Они только что видели через окна роскошную карету с гербом и ждали увидеть столичных господ, а вместо них из экипажа вышли две деревенские оборванки в застиранных платках, стоптанных башмаках и с единственным нищенским узелком на двоих.

Косые, липкие взгляды скользили по нашим заплаткам. За дальним столом кто-то громко фыркнул, послышался едкий шепоток: «Нынче барские слуги совсем страх потеряли, деревенских девок на хозяйских перинах катают». Иля сжалась, стараясь спрятать лицо за моей спиной, её веснушчатые щеки вспыхнули пунцовым пожаром, а глаза наполнились слезами от унижения. Я сжала кулаки до боли, заставляя себя держать спину прямой, хотя внутри всё горело от стыда. Мы были здесь чужими — лишними, нелепыми, вызывающими лишь насмешку. Ужин прошел в тяжелом молчании в углу зала, где на нас продолжали бросать недоверчивые взгляды даже слуги.

На следующий день, когда сумерки вновь стали сгущаться, а кучер начал направлять лошадей к очередному постоялому двору, я не выдержала. Поймав через открытое окошко тень кучера, я тихо попросила:

— Пожалуйста… можно мы останемся на ночь в карете? Мы не хотим заходить внутрь.

Кучер лишь коротко кивнул под капюшоном, съехал с дороги в тихую рощу и оставил нас в покое.

В карете было тепло, сухо и, главное, никто не смотрел на нас свысока. Но обещанный покой так и не пришел. Нас накрыла тяжелая, изнурительная бессонница. За окном тихо шелестели кроны деревьев, а мы с Илей лежали на мягких сиденьях, глядя в темный потолок экипажа. Иля то и дело вздыхала, вертелась, сжимая в руках плед, её дыхание то замирало, то становилось рваным.

— Мира… а если там, куда мы едем, все будут смотреть на нас так же? — тихо прошептала сестра в темноту. — Если мы там всегда будем просто нищими из глуши?

Я не знала, что ей ответить. Я достала из-за пазухи плотный конверт Эриана. В темноте кареты его восковая печать казалась едва заметно теплым пятном. Это письмо было нашим единственным щитом и нашей единственной дверью в неизвестность. Я думала об отце, чья ямочка на щеке так больно проявлялась на лице сестры, думала о маме, которая прямо сейчас впервые за долгое время спала без боли. Прошлое осталось позади, б